Дети легенд

Комната похожа на склеп, и я не хочу из неё выходить. Впервые в жизни мне удаётся так долго сидеть на одном месте, и радость от правильности решения мешается с болью от нависающего рока, который я собираюсь обмануть. — Ты не был на исповеди, — говорит сестра, и в голосе её не то смех, не то беспокойство — не различить. Её силуэт — тёмным на фоне двери, тенью на полу. Мне страшно думать о том, что скоро она навсегда покинет этот дом, чтобы выйти замуж, станет похожа на свою мать: поблекнет, заплетёт волосы в высокую причёску, опустит голову, пристрастится к вину и балам, где ещё сможет изредка блеснуть своей красотой. Мне страшно думать о времени, когда придётся встречать её на приёмах, вежливо улыбаться, беседовать о делах Домов, с трудом узнавая в усталой, рано постаревшей женщине свою сестру. — Мне пока не в чем каяться, — отвечаю я. Её глаз не видно: моя комната темна, я не зажигаю по ночам свечу, но она случайно открыла дверь так, что свет из коридора льётся мне на лицо, и я не в силах отстраниться. Бог, в которого верят люди теперь, забыл назвать ложь грехом, а значит, на исповеди снова пришлось бы говорить о гневе — весёлом застарелом гневе, которым пропитан город. Подрался с людьми, которые хотели подраться со мной… Но разве важно то, что было до той злополучной грозы, до путешествия в Апокалипсис… — Разве же ты не успел ничего натворить? — спрашивает сестра, и в голосе её — смех. Она боится быть здесь, как боятся жители города, по которому бродит чума. Ей тринадцать, и она ещё не научилась светским манерам, требующим от девушек холода. Похожая на настороженного дикого зверька, она не смотрит на меня. Ей страшно. Я не могу её успокоить. — Ничего, о чём я мог бы рассказать на исповеди. Она была той, кто смотрел с балкона, когда я вернулся. Той, кто стучался ко мне в дверь, пока я пытался сжечь остатки плаща, которому уже ничем было не помочь. Плащ был хороший, и всё никак не хотел сгорать, а сестра не хотела уходить от двери. Перебудила бы весь дом, если бы не добилась своего. Она не уйдёт и теперь. — Чего ты боишься? Того, кто сморит на меня из легенды: нескольких реплик и трёх поединков. Того, кто посмел умереть в идиотской дуэли, когда должен был защищать девушку, носящую твоё имя. Того, чей гнев начал всю череду событий. Этот человек смотрит на меня из дальнего угла комнаты — там висит зеркало. — Мне не страшно. — уверяю её я. — Не ври. — просит сестра. — надоело. Она устала стучаться в закрытую дверь. Устала бродить по дому одна, стоять на службе в церкви, дышать воздухом города, где каждый знает о том, к какой семье она принадлежит, и никто не свистит ей вслед только потому что боятся меня. — Уныние — смертный грех, — вдруг напоминает сестра. Она просит о защите, о друге, ей страшно находиться в комнате, которая похожа на фамильный склеп. Она просит о гневе, который привычней и мне, и Вероне, который разорвёт и меня, и весь город на части. Который станет началом… — Хочешь, я расскажу тебе легенду? — спрашиваю я. Сестру сложно обмануть, но легко отвлечь. — Только если она будет весёлой…