Мальчик на качелях

Толян с самого раннего детства завидовал младшему братишке. Ему шёл третий год, когда любимые мама и папа поставили его перед фактом – у него будет братик. Или сестричка. Избалованный вниманием родителей двухлетний Толик – мама звала его именно так, и никак иначе – отреагировал вполне ожидаемо для двухлетки – устроил истерику. Он прекрасно понял, что теперь не будет Самым Главным для мамы и папы. Но мама огорчилась, и истерику пришлось прекратить. Маму Толик любил – а как иначе? Ведь она была самая красивая, самая добрая, самая ласковая, самая-самая… Он и папу любил тоже, но маму больше. И вот теперь, получается, что какой-то неродившийся братик… или хуже того – крикливая писклявая девчонка будут отнимать у мамы всю любовь? Для себя? Понятное дело, что маленький Толик не мог всё это сформулировать так чётко, но смысл был примерно таким. Правда, маму он огорчать не хотел, истерику прекратил и даже проказить стал поменьше. Он всё ещё надеялся, что это ошибка, и что никакого ребёночка не будет. И ещё он уловил, что папа совсем не так рад будущему ребёночку, как старается это показать, чтобы не огорчать маму. Дети – чуткие радары, они безошибочно распознают фальшь, и Толик почувствовал некоторое облегчение – папа на его стороне. Но беременность Анастасии, протекавшая на удивление легко, завершилась тем, чем и должна была, собственно завершиться – маленьким белым пищащим кульком, в котором, откинув кружева, можно было разглядеть крохотное красное личико со смешно посапывающим носиком-кнопкой. Толика проинформировали о том, что это его братик, и тот презрительно фыркнул. Да уж, братик… Младенец был страшненький – красный, сморщенный, с постоянно скрюченными ножками и прилипшей к потному от частых воплей лобику тоненькой прядкой светлых волос. Ничего, кроме презрения, эта мелкая какашечная фабрика не вызывала, и Толик искренне не понимал, почему мать с ним так возится. Но своё негодование держал при себе. Тем более, что месяца через три братик перестал быть таким страшным и стал походить на пухлого пластмассового пупса в игрушечном магазине. Да и плач прекратился – малыш стал на диво спокойным – большую часть дня и ночь спал, а когда бодрствовал – беспорядочно махал крошечными ручками, кряхтел и улыбался розовым беззубым ротиком. Мама старалась уделять внимание обоим сыновьям, но Толик чувствовал, что теперь он всегда на втором плане и вернуть завоёванные братцем позиции не сможет никогда. Время шло. Малыш рос, сначала научился ползать, потом пошёл, неловко переставляя толстенькие ножки и забавно оттопыривая попку, стал не просто произносить отрывочные слова типа «Мама», «папа» и «дай», а небольшие, но вполне осмысленные предложения. Правда, у него не всегда правильно получалось выговаривать слова, и Толик его порой просто не понимал, а вот мама понимала всегда. И это Толика бесило ещё больше. Казалось, что у мамы с ненавистным братцем есть особый тайный язык – только для них двоих. Но он уже понял, что нужно быть для мелкого гадёныша Хорошим Старшим Братом. Это роль, которую он играет, так же как отец играет роль Хорошего Отца. Малыш подрастал, становился всё более любопытным, бойким и забавным, пару раз он забирался в игрушки Толика и разбирал по винтикам его самые-самые любимые машинки. Толик, узрев эту картину, закатил крупную истерику, каких давно не бывало. И даже не над машинками он убивался – его обозлило, что мама первым делом кинулась к мелкому – не проглотил ли он, не дай Бог какой-нибудь мелкий осколок пластмассы, из-за которого может подавиться и умереть. Эта впечатляющая перспектива настолько порадовала Толика, что он даже на пару минут перестал истерить, надеясь, что всё так и есть. А когда выяснилось, что со Стасиком всё в порядке – злобный плач возобновился с новой силой. Правда, тут кстати вернулся отец, который сумел успокоить мальчика, а на следующий день Толику были куплены куда лучшие и дорогие игрушки. Но осадок всё равно остался. А время всё шло, Толик пошёл в школу, где не блистал успехами, зато блистал регулярными драками и каверзами, и маму это огорчало. Но отец всегда заговорщически подмигивал ему и говорил маме: - Пацан растёт! От меня тоже ещё с первого класса все учителя стонали! И Толику было радостно, что для отца он на первом месте. А потом… потом мама заболела. В доме появилась Сонечка, взявшая на себя все заботы о мальчиках, и Толик со злостью отметил, что и ей куда больше нравится Стас, чем он. Но отметил вяло, к тому времени он уже понимал и понял, что болезнь матери очень серьёзна, и даже на время притих и стал лучше учиться, надеясь порадовать маму и заставить болезнь отступить. Не помогло. Однажды ночью за ними приехал Гена, бессменный шофёр отца и велел Сонечке собрать мальчиков, говоря, что с мамой надо проститься, что она уходит. Несмышлёный Стас всё спрашивал, куда мама уезжает, а Толику всё время хотелось стукнуть его посильнее, чтобы он заткнулся и перестал говорить глупости. Мама умирает – вот зачем их разбудили среди ночи. Проститься с мамой они не успели – она уже к их приезду умерла, и в палату их не пустили. Потом какое-то время всё было для Толика, как в тумане – похороны, мамино белое лицо на кружевной подушечке гроба, чёрный от горя отец и много-много цветов. Целое море. И пахли они сладко и одуряюще. Толик с этого дня возненавидел цветы, а от их запаха у него начинала болеть голова. Стаса тоже взяли на похороны – он недоумённо вертел головой, просил разбудить маму, а когда гроб накрыли крышкой, отчаянно разревелся, твердя, что земля сырая и маме холодно, так и плакал всё время, пока Сонечка уносила его с кладбища на руках. Жизнь без мамы была какой-то… пустой. Словно исчез тот клей, который намертво склеивал их маленькую семью. Отец всё больше времени стал уделять своему бизнесу и преуспел в этом, а появляясь дома, уделял время только Толику, которого стал называть Толяном. Толян отцовское внимание воспринял с радостью, окончательно убедившись, что отец его любит, а вот брата – ни капельки. Поэтому он стал потихоньку шпынять малыша, шифруясь, чтобы не заметила Сонечка. Но та, хоть Стас и не жаловался никому – он уже тогда был упрямый – сердцем почуяла что-то неладное. И моментов, чтобы поиздеваться над младшим, у Толяна было мало – но зато каждый был слаще вдвойне. Толян продолжал завидовать брату – за то, что того любит Сонечка, за учёбу, которая давалась Стасу без проблем, за то, что учителя говорили о нём только хорошее, вслух не стесняясь поражаться внешнему и внутреннему несходству братьев. Толяна бесило, когда чужие мамочки на школьных концертах называли Стаса ангелочком – этого мелкого засранца с глазами по плошке! И то, что отец частенько наказывал Стаса, заставляло сердце Толяна удовлетворённо биться – отец его любит и на его стороне! Толян и не понял, как стал зависимым от этой отцовской любви, он бессознательно подгонял себя под тот образ настоящего мужика, который ему навязывал отец. А тот и сам не понимал, насколько сильно калечит обоих сыновей – что старшего, что младшего. И продолжал измываться над младшим за несуществующую вину. С годами в Стасе не появилось ни единой отцовской черты, и отец окончательно уверился, что ребёнок не его. ДНК-анализ он делать так и не стал, а обещание, данное жене, был намерен сдержать. Обещал вырастить – значит вырастит. Александр искренне удивился бы, если бы ему кто-нибудь сказал, что он ведёт себя по отношению к Стасу как последняя сволочь. В чём дело? У мальчишки всё есть – и школа хорошая, и одежда, и компьютер, и мобильник, и деньги он ему даёт постоянно на танцы эти дурацкие – не отказывает. А что наказывает – так как иначе. Дурная кровь. Александр ведь всё разузнал о Настином любовничке – из-за чего у них в первый раз не срослось и Настя за него замуж пошла? Да очень просто – любовничек был такой мерзопакостью – ему всё равно было с кем в койке кувыркаться – что с бабой, что с мужиком. Вот он Насте башку вздурил, а сам с каким-то парнем роман затеял. А Настя гордая была – отхлестала мерзавца по щекам и ушла не оглядываясь… И всё бы хорошо было – так нет, урод этот, полюбовничек её снова объявился. Роман у них был – видно крепко он Насте в голову запал. Но она сама это всё прекратила. Правда подарочек принесла… Ну, ничего. С такой дурной кровью парня главное в ежовых рукавицах держать и спуску не давать. Чтобы не вырос такой же шлюхой в штанах, как его папаша… Мерзость такая… Как это можно – с мужиками? Примерно так рассуждал Александр, «воспитывая» Стаса. А в отношении Толяна вожжи слегка отпустил – мальчик мужиком растёт, все по молодости куролесили, чего ж тут беспокоиться? А беспокоиться было о чём. Толян после отъезда Сонечки постепенно стал распоясываться, издеваясь над Стасом всё больше и больше. Все окружающие этого дружно «не замечали», а Стас не жаловался, прекрасно понимая, что в отношениях со старшим братом отец ему не защитник. А ещё Толяна рано начали волновать вопросы взаимоотношения полов и получаемого при этом удовольствия. Интернет и правая рука оказали страдальцу первую помощь, потом стали завязываться отношения с девчонками. В них недостатка не было, поскольку Толян был не стеснён в средствах и не лишён своеобразного грубоватого шарма «плохиша». Правда, надолго его не хватало, подружки ему быстро приедались и начинали казаться пресными, кроме того, Толян справедливо полагал, что на его век хватит хорошеньких дурочек. Да и секс, о прелестях которого трепались приятели, на поверку оказался далеко не таким уж неземным удовольствием. Хотя, конечно, затащить в койку очередную подружку было процессом, не лишённым приятности. А ещё Толян обнаружил кое-что, что повергло его в шок… Бродя по просторам Сети, парень случайно наткнулся на сайт с гейским порно, и, чуть помедлив, из чистого любопытства кликнул один из роликов. На экране здоровенный чернокожий актив бешено трахал светловолосого хрупкого паренька, и Толян почувствовал небывалое возбуждение. Он даже самому себе не признался в первый раз, что его дико возбудило то, что пацанёнок-пассив, выглядевший совсем подростком, напоминал… Стаса. К финалу Толян с верной подружкой правой рукой пришёл довольно быстро, испытав небывалый кайф. А когда мозги вернулись на место – крепко задумался. Неужели он – гей? А если отец узнает об этом? Это будет не просто кошмар – это будет катастрофа. Отец постоянно ругает Стаса, говорит, что он больше похож на девку, чем на мужика – как он может отреагировать на то, что любимый старший сын фанатеет от гейской порнухи? Толян даже предположить что-то подобное боялся. Но… это было сильнее его. Он нарыл в сети ещё кучу роликов с этим порноактёром… Да и с другими тоже – все пассивы были как на подбор светловолосые и худенькие. И частенько смотрел их в своей комнате в отсутствие отца, зная, что Елена Сергеевна и горничные не сунутся к нему без стука, а Стас к нему не зайдёт ни за что. И всё бы было ничего, но у Толяна реально стало сносить крышу. Он начал ещё больше изводить и шпынять младшего, надеясь, что это пройдёт само. Не проходило. Проклятый младшенький стал неизменным героем его сексуальных фантазий – Толян представлял, как валит его на кровать, грубо целует и проделывает всё то, что видел в порнороликах. При мысли о том, как братец будет поначалу сопротивляться, и умолять отпустить, а потом смирится, и сам будет двигать бёдрами ему навстречу, в голове что-то взрывалось. Толян стал терять осторожность – зажимал Стаса в тёмных углах, заглядывал в душ, когда тот мылся, словно случайно прижимался и вдыхал запах чистого мальчишеского тела. Рано или поздно бомба замедленного действия должна была взорваться. Она и взорвалась субботним вечером, когда злющий, как оса и перебравший «Яги» Толян вернулся домой поздней ночью, поссорившись с очередной подружкой.