Мальчик на качелях

Как ни странно, но остаток воскресенья, до определённого момента, прошёл для Стаса вполне мирно. По совести сказать, Оленька уже присмотрела подходящую ткань и даже успела купить её, так что Стасу осталось только отдать деньги за покупку и отправиться вместе с партнёршей к Маргоше – так звали портниху, старую знакомую Лялечки ещё по прежней балетной жизни, обшивавшую всех танцоров «Ритма» быстро, качественно и за приемлемые деньги. Маргоша работала в театре костюмершей, обеспеченного мужа не имела, зато имела престарелого отца с крошечной пенсией, сына-студента, сумевшего поступить в МИФИ, две комнаты в пятикомнатной коммуналке и двух стерилизованных полусиамских кошек – Дашу и Глашу. Правда, Глаша был котом, но, как смеялась Маргоша, это было по безалаберности замечено слишком поздно, когда котёнок привык к данной кличке, а в нынешнем состоянии пол уже значения не имел. Маргошин же батюшка – Давид Самуилович частенько называл Глашу диковинным именем Глафирий. Кот, правда, на это нововведение не откликался, если оно не сочеталось с засыпанием в миску корма, но протокол был соблюдён. Маргоша была невысокой, пухленькой, кудрявой женщиной, на удивление жизнелюбивой и неунывающей, осколком некогда большой и дружной еврейской семьи, после наступивших в России резких перемен рассеявшейся по свету – кто-то оказался в Израиле, кто-то в США, кого-то занесло в Канаду, а журналист и прожектор перестройки дядя Изя какими-то путями застрял аж в Эквадоре, где удачно женился, освоил в совершенстве язык и даже стал редактором какой-то местной газеты. Нельзя сказать, чтобы многочисленная родня не предлагала Маргоше перебраться к ним. Предлагала, и ещё как. Но престарелый Давид Самуилович заявил, что хочет помереть непременно в России и нигде больше, а на реплику эквадорского дяди Изи: « Так за чем же дело стало – начнёшь помирать – непременно привезём назад!» чуть не огрел представителя «четвёртой власти» по дурной голове палкой и разразился такой пламенной филиппикой, что родня устыдилась собственного непатриотизма. Так и осталась Маргоша с отцом на Родине и ничуть об этом не жалела, да и некогда ей было об этом жалеть. Нужно было зарабатывать на жизнь, давать деньги сыну-студенту, покупать престарелому отцу дорогие лекарства, а для Даши и Глаши – корм. Поэтому прекрасно шьющая Маргоша бралась за все заказы, которые ей давали. Клиентов у неё было много, шила она красиво, быстро и качественно, обладала к тому же задатками модельера и в деньгах, конечно, не купалась, но особо не экономила. Стас любил бывать у Маргоши – ему нравилась коммуналка, в которой помимо Маргоши с отцом проживала ещё Анна Тимофеевна – ветеран войны и бывшая лётчица, как ни странно, к почтенному возрасту не утратившая оптимизма и жизнелюбия. В остальных же двух комнатах как-то размещалось многочисленное семейство дворника Пупышева – мужчины, как ни странно, абсолютно непьющего, работящего и старательного. Детей в семействе Пупышевых было пятеро – все – от старшего Валеры до младшенькой Машки белобрысые, курносые, с прозрачными, как леденцы глазами и на редкость спокойные и некапризные. Пупышевские дети были удивительно самостоятельными и аккуратными, а ещё старшие – Валера и Вера летом непременно где-нибудь подрабатывали, успевая при этом и родителям помочь, и мелких к порядку привести, и всё это спокойно и с улыбочкой. А ещё старшие Пупышевы любили своих детей – так любили, что это было заметно невооружённым глазом. И атмосфера в коммуналке была самая тёплая – родственная какая-то. И порой Стас думал, что, наверное, лучше жить без дорогого компьютера, без дорогой одежды, учиться в самой обычной школе и размещаться в одной комнате с братьями и сёстрами, но знать, что тебя любят. Просто так. За то, что ты есть. Маргоша быстренько приняла заказ, обмерила сначала Оленьку, затем Стаса, горестно вздохнула, узрев синяки, но говорить ничего не стала. Когда-то, когда она в первый раз увидела следы Толяновых забав, она попыталась разговорить мальчика, но Стас не стал разговаривать на эту тему. Он прекрасно понимал, что поднятый Маргошей шум не приведет ни к чему хорошему для неё, да и ему навсегда закроет дорогу в «Ритм». Так что больше она ничего не спрашивала, только вздыхала. Стас и не догадывался, какие чувства обуревают Маргошу. До поры до времени женщина молчала. А когда месяц назад она узрела очередные следы побоев, в голове портнихи созрело твёрдое решение позвонить одному старинному знакомому. Ибо Маргоша была одной их тех, кто хорошо помнил мать Стаса – Настю Загорскую и её сложную личную жизнь. Стас об этом, правда не догадывался, Маргоша, не желая ворошить прошлое, никогда этого факта не упоминала. И сегодня она решила, что позвонит ещё раз. По глубокому убеждению Маргоши, Стаса срочно нужно было спасать. После того, как все необходимые обмеры были сделаны, Стас и Оленька договорились о следующей примерке – конкурс должен был состояться через месяц. Заверив, что всё будет готово вовремя и в срок, портниха взяла предоплату и утащила детей на большую общую кухню, где напоила их чаем с вареньем из «райских» яблочек и черноплодки. К чаю прилагались маленькие пирожки с капустой, которые Маргоша называла «на один укус», а сама портниха стала рассказывать весёлые истории и байки из жизни родимого театра. Было весело, спокойно и Стас не заметил, как наступил вечер и на кухню потянулись Пупышевы – ужинать. Они спокойно и деловито обсуждали семейные дела, перебрасывались одним им понятными шуточками, а видеть, как дядя Вова Пупышев катает на плечах самых мелких – Машку и Пашку, а они визжат и барахтаются старательно изображая детский, несерьёзный ужас, а на самом деле рады до смерти, было… грустно. Так что Стас с Оленькой быстренько со всеми распрощались и покинули гостеприимное Маргошино обиталище. Стас ещё успел проводить Оленьку до подъезда – темнеть начало стремительно, успел на предпоследнюю маршрутку и приехал домой в хорошем настроении. Дома он сразу понял, что отец вернулся и постарался проскользнуть в свою комнату как можно быстрее и незаметнее. Этот маневр удался, и у мальчика отлегло от сердца – может быть, сегодня нотаций не будет. У себя в комнате он положил рюкзак, заглянул в дневник и стал собирать учебники к завтрашним урокам. А когда открыл рюкзак, чтобы всё туда утрамбовать, то наткнулся на коричневый конверт, о котором уже успел забыть. Стас медленно вытянул конверт из рюкзака и хотел уже немедленно посмотреть, что в нём, но тут в коридоре раздался громкий голос Толяна и мальчик торопливо спрятал конверт в свой тайник. Именно так – тайник. Стас прекрасно знал, что Елена Сергеевна во время уборки под предлогом наведения порядка может заглянуть куда угодно – и в стол, и на книжные полки, и вообще всю комнату обыскать на предмет чего-нибудь недозволенного. Поэтому всё, что для посторонних глаз не предназначалось, он хранил в тайнике. Обнаружил его Стас совершенно случайно и до сих пор не мог понять – то ли это был случайный строительный брак, то ли рабочие что-то прятали там намеренно. Дело в том, что широкий подоконник в его комнате мог, если нажать в двух определённых местах, съехать вниз, а под ним обнаруживалось довольно вместительное пустое пространство. Именно туда мальчик и успел отправить коричневый конверт. Сам же он, приняв вид примерного ученика, уселся за стол, раскрыв учебник. И вовремя – в комнату вошёл отец. - Елена Сергеевна говорит, что ты сегодня весь день где-то болтался. Где? – спросил отец без всяких прелюдий. «Лучше бы она так за Толяном следила, твоя уважаемая Елена Сергеевна», - зло подумал Стас, но, само собой, ничего такого не озвучил. - Мы с Олей ткань для костюмов выбирали. Потом к портнихе ходили. Потом я её проводил и домой поехал. На маршрутке – а это дольше, чем на машине. - Ну да. Портнихи, тряпки – как баба, право слово. Где шлялся? - Я уже сказал, где я был, - тихо ответил мальчик, понимая, что отец очень близок к тому, чтобы его наказать, - больше нигде. Отец внезапно рассвирепел и стал говорить холодным свистящим шёпотом: - Либо ты редкостный разгильдяй и баба, либо враль. - Ну да, - неожиданно вырвалось у Стаса, прежде чем он успел затолкать эту фразу обратно в горло, - я у тебя никогда прав не бываю. Глаза отца вспыхнули как-то… странно, вроде бы даже радостно – похоже, Стас дал ему повод для наказания. Мальчик опустил взгляд и съёжился – неужели отцу так нравится наказывать его? - Руки, - спокойно произнёс отец. Стас обречённо вздохнул, и вытянул руки вперёд. Он уже знал, что будет дальше. А отец спокойно взял со стола длинную гибкую пластмассовую линейку, которую Стасу не позволялось убирать далеко, и сказал: - Правую опусти. Стас опустил правую руку. Всё понятно – после отцовского наказания писать он не сможет, а обращать внимание на это обстоятельство отец не хотел. - Двадцать, - негромко заявил отец, - и добавил: - Считай. Собьёшься – снова начну. Первый удар был не очень больным, но последующие ощущались всё сильнее и сильнее. Если кто-то думает, что линейкой по пальцам, по ладони – это совсем не больно, то он сильно ошибается. Важно хотеть и уметь причинить боль. Так что последнее слово «двадцать» Стас произнёс уже с трудом, боясь сорваться на крик и слёзы. Боль пульсировала по всей руке – но особенно сильно ощущалась от кисти до локтя, а распухшие, покрасневшие пальцы отказывались повиноваться. А отец невозмутимо произнёс: - Думаю, что в следующий раз ты подумаешь, прежде чем шляться где-то весь день или пререкаться со мной или Еленой Сергеевной. Пошёл в кладовку. - Но мне ещё историю выучить нужно… - У тебя было время. Ты его потратил. Стас молча посмотрел на отца, но не сказал больше ни слова, а потом развернулся и отправился в маленькую, тёмную и холодную кладовую на ближайшие два часа. Коричневый конверт так и остался нераспечатанным.