Мальчик на качелях

Стас залез обратно в постель и, прислушиваясь к каждому шороху, вскрыл коричневый конверт. В нём оказалось несколько листков тонкой бумаги, две фотографии, визитка и маленький бумажный пакетик, в котором на ощупь прощупывалось что-то твёрдое. Как ни было сильно его любопытство, так и подмывавшее заглянуть в пакетик, мальчик всё-таки сначала развернул листки, написанные странным, вроде бы неуверенным почерком, словно писавший их был тяжело болен. Стас начал читать, и скоро глаза мальчика расширились от недоумения, он потряс головой, словно пытаясь отогнать наваждение, но текст, написанный на тоненьком белом листочке, не менялся и не исчезал. «Здравствуй, Станислав! Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в живых. Меня зовут Юрий Венедиктов и я – тот самый человек, из-за которого испорчена твоя жизнь, и, возможно, твой биологический отец. Прости, что это письмо ты получишь так поздно, но надеюсь, что могу исправить хоть маленькую часть своей вины перед Настей и тобой. Ты уже достаточно взрослый, и речь пойдёт о взрослых делах. У нас с твоей матерью были сложные отношения. Почти всю свою жизнь она любила меня, а я не мог принять эту любовь. Дело в том, что я бисексуал, причём меня привлекают не столько женщины, сколько мужчины. Твоя мать была редким исключением. Я даже надеялся, что смогу забыть все свои нетрадиционные пристрастия и создать семью именно с ней. Но со своей натурой совладать не смог. В моей жизни появился очередной мужчина, которым я увлёкся, заставив страдать Настю. Я, в своей безмерной наглости, даже дошёл до того, чтобы предложить ей свободные отношения, заявляя, что она будет единственной женщиной в моей жизни, и что плохого, если изредка у меня будут романы с мужчинами. Само собой, она была в шоке от подобного предложения, и мы расстались. Твоя мать вышла замуж за твоего отца, а я спустя пару лет серьёзно занялся бизнесом, остепенился и женился на бывшей однокласснице – матери-одиночке с двумя дочерьми. Это был брак по расчёту – они жили в нищете, а мне нужно было благопристойное прикрытие – на дворе стояли лихие девяностые, у меня завязались серьёзные отношения с одной полубандитской группировкой… Впрочем, это неважно. Важно то, что крышевать пидора им было бы не по понятиям, а так – этикет был соблюдён, а с кем я предпочитаю спать на самом деле – не так уж важно. Я ни разу не пожалел о том, что женился. Вероника оказалась изумительной женщиной, получив возможность ухаживать за собой и не надрываться на трёх работах, она превратилась в настоящую красавицу, к дочерям её я тоже привязался, то есть отношения в новой семье были дружескими. Но я всё чаще и чаще вспоминал Настю. И однажды встретил её. И понял, что не только я, но и она не забыла того яркого, отчаянного чувства, что было между нами. Это было пятнадцать лет назад, Стас, девяностые подходили к концу, моё дело уже прочно стояло на ногах, да и бандитские понятия уже не так сильно рулили, как раньше. Я продолжал оставаться с Вероникой, но давно перешёл на любовные романы только с мужчинами. И вдруг – Настя. У нас вновь завязались отношения, но она дала мне понять, что не собирается уходить от Александра, и, в конце концов, окончательно выбрала его. Потом родился ты, и, до поры до времени у меня даже мысли не возникало, что ты можешь быть моим сыном. А потом Настя заболела. И незадолго перед смертью позвонила мне, сказав, что не уверена, что ты – сын Александра и просила, если это вдруг выяснится, позаботиться о тебе. Я пообещал, но тогда я даже не особо понял, что пообещал и кому – я был в шоке. Дело в том, что мой последний любовник – танцор из труппы Валерия Михайловского, позвонил мне накануне и со слезами покаялся, что у него СПИД. Он просил у меня прощения, валялся в ногах, но того факта, что я стал ВИЧ-положительным, это не отменило. Как ни странно, Вероника осталась со мной. Иногда я думаю, что меня незаслуженно любили красивые сильные женщины, а я отвергал их, предпочитая мужчин. Но, видно подобное было написано у меня на роду. Я прожил ещё довольно долго – сейчас есть немало лекарств, позволяющих людям, заражённым СПИДом, вести почти нормальное существование. Я не стал ворошить прошлое, открываясь Александру – мне казалось, что он не знает о повторном романе Насти со мной. Так продолжалось достаточно долго. Мои приёмные дочери выросли, выучились, нашли себе хороших мужей – естественно, я не обделял их при жизни и не забыл в своём завещании, как и Веронику. И я был настолько глуп и самонадеян, что думал, что с тобой всё в порядке. Однако три месяца назад мне позвонила Маргарита – старая знакомая твоей матери. Она открыла мне глаза на то, как Александр относился к тебе всё это время, но моё здоровье уже ухудшилось настолько, что я не мог ничем помочь тебе лично. Поэтому я поручил встретиться с тобой моему адвокату и хорошему другу, которому я полностью доверяю. Его зовут Альберт Карамышев, он постарается помочь тебе. Более того, я включил тебя в своё завещание, вне зависимости от результатов ДНК-экспертизы ты унаследуешь неплохие деньги, за этим проследит Алик, и сможешь жить самостоятельно. Судя по тому, что рассказывала о тебе Маргарита – ты мальчик целеустремлённый, упорный и стойкий, ты сможешь много достичь и с пути не свернёшь. Прощай, Стас. Я хотел бы сказать «сынок», но не смею этого делать – моё участие в твоей судьбе слишком ничтожно, даже если я действительно являюсь твоим биологическим отцом. Надеюсь, что ты простишь меня. И, пожалуйста, свяжись с Аликом как можно скорее – Маргарита сказала, что дело у вас слишком серьёзное. Алик сумеет тебя защитить в любом случае. Мне очень жаль, что всё сложилось именно так, но я надеюсь, что ты сможешь быть счастливым. Если хочешь – можешь носить медальон. Это не заразно». Стас почувствовал, что его трясёт, и совсем не от температуры. Пазл сложился. Ему стало понятно и отношение отца к себе, и постоянные наказания, и та беспричинная отцовская злость, которую вызывали его самые незначительные проступки. Отец … отец считает, что он ему не сын? Именно поэтому и издевается так? Сложившаяся картинка была просто кошмарной, мальчик пытался взять себя в руки и размышлять дальше, но это удалось ему далеко не сразу. Он действительно любил отца, любил, несмотря на всю его суровость и жестокость, считая, что может ещё завоевать ответную любовь. А тут выяснилось, что он ошибался с самого начала. Отцу был ненавистен сам факт его существования, и с этим невозможно было поделать ничего. Ничего. Мальчик тихо всхлипнул, по укоренившейся привычке загоняя подступающие слёзы глубоко внутрь. Надо было как-то жить дальше и думать, как поступить. Но на какое-то время Стас словно впал в ступор, потрясение было слишком сильным и тяжёлым. Мальчик замер, кровь, казалось, отхлынула от его лица. Оно стало мраморно-бледным и каким-то неживым. Какое-то время Стас сидел неподвижно, сжимая в руках проклятое письмо. Неизвестно, что было бы, если бы в комнату заглянула бдительная «домомучительница», но она прочно занялась текущими делами, уверенная, что Стас спит. Эта передышка позволила мальчику успокоиться и более-менее прийти в себя. Но он чувствовал, что внутри, в душе, что-то с хрустом надломилось и больше никогда не срастётся. Но он смог прийти в себя настолько, чтобы продолжить осмотр. Стас внимательно рассмотрел фотографии. На первой очень юная и красивая мама стояла на набережной в компании черноволосой, немного полноватой девушки и русоволосого, очень красивого парня. Вроде бы абсолютно невинный снимок, но стоило присмотреться, и становилось заметно, что для мамы и этого парня не важно ничего – ни ослепительно солнечное небо над головой, ни пролетающие над рекой чайки, ни пухленькая брюнетка, беспечно улыбающаяся в объектив. Для них существуют только они сами. Наверное, так и выглядит любовь… А в пухленькой брюнетке Стас, к своему удивлению опознал нынешнюю Маргошу – бывают такие лица, которые как «сквозь магический кристалл» мало меняются от юности к старости – разве что добавляется морщин и седины. Маргоша обладала именно таким лицом – опознать её не составило труда. Значит, она знала маму. Даже дружила с ней с юности. Отчего же молчала? Почему ничего не рассказала Стасу? Ответ пришёл сам собой – юношеская дружба была неразрывно связана с историей этой любви. Маргоша не хотела тревожить Стаса, не хотела ворошить прошлое. Но когда она окончательно уверилась, что представляет собой жизнь Стаса – всё-таки нашла способ рассказать обо всём Венедиктову. Стас глянул на визитку. На ней значилось «Карамышев Альберт Джумаевич, адвокат». Далее был отпечатан номер мобильного, а рядом карандашом было приписано: «Если я не отвечаю – звони по этому номеру». Далее шёл ряд цифр. Ага, значит, мужчина из маршрутки и есть адвокат Карамышев, которого его предполагаемый отец в письме называет «Алик». И ещё в письме упоминается про анализ ДНК. Но откуда у адвоката его ДНК? И тут мальчик вспомнил, как мужчина, словно в шутку, дёрнул его за волосы. Ну да, нескольких волосков вполне достаточно. А отец? Если он уже точно знает, что Стас ему не сын? Если он уже давно сделал этот проклятый анализ? Но что-то подсказывало Стасу, что это не так. Он неплохо изучил отца – тот был очень гордым человеком. И если бы его гордости был нанесён такой удар – вёл бы себя совершенно по-другому… Но разве он, Стас, виноват в том, что накрутили взрослые? Почему он должен расплачиваться? Мама… бедная мама… как ей наверное, было тяжело. Ведь она единственная любила Стаса. И оставила его беззащитным. Но маму Стас ненавидеть не мог. Неведомый Юрий Венедиктов так и остался для него пока бледной тенью. А вот его чувство к отцу начало медленно перерождаться. Нет, это тоже была не ненависть. Это было презрение. Испугавшись себя такого, Стас поближе поднёс к глазам вторую фотографию. Такой маму он и помнил – видно это был эпизод её второго романа с Венедиктовым. Но фотография была на редкость хороша. Мама в клетчатой рубашке и синих джинсах, присев на большой камень у дороги, протягивала какое-то лакомство смешной лохматой собаке явно дворянских кровей. Собака тянулась к руке женщины, а та, видно отвлечённая фотографом, на мгновение подняла голову и посмотрела в объектив – чуть прищурившись, с лёгкой грустной улыбкой. Это был самый лучший снимок матери, какой видел Стас. И ему стало легче. Непонятные тиски, словно сжавшие грудь, разжались, мальчик вздохнул свободно и достал загадочный предмет из бумажного пакетика. Это был плоский серебряный медальон восьмиугольной формы на витой, прочной серебряной цепочке. Причём сразу было видно, что безделушка это не женская, а мужская и что её… носили. Носили постоянно. Стас чуть надавил на ребро и медальон открылся. В нём была ещё одна фотография… нет, миниатюрный портрет матери, по второй створке змеилась мелкая, но всё-таки читаемая надпись: «Положи меня, как печать на сердце своё, как перстень, на руку свою, ибо крепка, как смерть любовь, и темна, как Ад ревность, стрелы её – стрелы огненные…»* Мальчик ещё раз вздохнул. Медальон хотелось надеть на шею и носить не снимая, но он не мог себе этого позволить. Поэтому, при подозрительном шорохе в коридоре он зайцем метнулся к подоконнику и спрятал всё в тайник. Успел он вовремя, а раскрасневшееся лицо и учащённое дыхание вошедшая «домомучительница» списала на температуру. Поэтому она воздержалась от нотаций, вновь заставила выпить таблетки и ушла, сказав, что зайдёт через полчаса померить температуру, и если Стасу станет хуже – вызовет врача. Но врача не понадобилось. Стас задремал, а к вечеру ему уже стало значительно лучше. И, как ни странно, легче морально. Стас решил при первой же возможности позвонить адвокату Карамышеву и узнать, не сможет ли он как-то забрать его из ненавистного дома. У него больше не было поводов здесь оставаться. *Немного изменённая цитата из «Песни песней» Соломона.