Мальчик на качелях

Стас открыл глаза, выныривая из кошмарного сна, в котором был сплошной сюр – ржавые, продуваемые ветром гаражи, деревянный белёный потолок, искажённое похотью лицо Толяна, боль, жар, страх, стыд, отчаяние… «Приснится же…» - ещё не открыв глаз, подумал мальчик. Но когда открыл, все чувства, испытанные во сне, навалились на него с новой силой. Комната с белёным потолком и цветочками на обоях никуда не делась – это не был сон, хотя сейчас, в данную минуту Стас отдал бы полжизни только за то, чтобы всё оказалось кошмарным сном. Отрывочные, бессвязные воспоминания навалились на него, словно тысячами иголочек вонзаясь в мозг. Стас охнул, и прижал ладони к вискам, словно пытаясь загнать возникающие перед мысленным взором отвратительные картинки глубоко внутрь, куда никому не будет доступа. На мгновение голову словно сжало, скрутило тугим обручем боли и вдруг… Вдруг обруч лопнул. На губах мальчика появилась странная, пугающая улыбка, он откинул одеяло и, сморщившись от боли, встал с постели. Комната была пуста, но из-за перегородки доносились голоса и смех. Слов было не разобрать, но Стас откуда-то знал, что один из голосов принадлежит Толяну, а другой Лёхе Кости. Но Стас не стал прислушиваться. Ему было всё равно. Чуть вздрагивающие пальцы подобрали с пола всё ещё валяющиеся там шарфы, аккуратно распутали узлы, потом снова крепко связали, и соорудили на одном конце скользящую петлю. Мальчик, продолжая улыбаться, одобрительно кивнул самому себе и посмотрел вверх. Старомодная трёхрожковая люстра висела на крепком кованом крюке, и Стас снова кивнул. Подойдёт. Он прислушался к доносившимся из соседней комнаты голосам и смеху, кажется, пока никто не собирался его беспокоить. Мальчик подвинул тяжёлый деревянный стул под люстру, взобрался на него и, стараясь делать всё тихо, привязал петлю к крюку. Странная улыбка не сходила с его лица, мальчик то и дело склонял голову то к правому, то к левому плечу, словно прислушиваясь к чему-то невидимому. Наконец он накинул петлю себе на шею, и ещё раз обвёл взглядом комнату – смятую, разворошённую постель, валяющуюся на полу одежду, несколько блестящих надорванных квадратиков из фольги, толстенький тюбик с неплотно прикрытой крышкой… Смотреть на это было неинтересно, и мальчик перевёл взгляд на серое небо за окошком, ветку старого корявого тополя, царапавшую стену дома, и синичку, сидевшую на этой ветке. Но голоса за стенкой стали громче, послышался шум шагов, и Стас, продолжая улыбаться, с силой оттолкнул стул. Толян, со смаком пересказывал Лехе подробности прошедшей ночи, отчего приятель просто слюнями исходил – настолько парень выглядел до неприличия довольным. - А как таблетки? Не подвели? – поинтересовался Леха. - Отличные колёса, прикинь! – в превосходной степени отозвался Толян об отраве производства неизвестных умельцев. – Он сначала сопротивлялся, а потом та-ак раскочегарился! Всё делал, что я скажу! Кайф – улётный! Только кончу – снова хочу, не могу! Только под утро угомонился! Ну, теперь мелкий - мой! Спит сейчас. Утомился. -Что, и не поделишься? – подначил Кость. Толян взглянул на приятеля тяжёлым, бычьим взглядом, и тот моментально стушевался: - Да ладно! Понял-понял… Что я себе поблядушку на ночь не найду? - Стас – не поблядушка, - холодно протянул Толян, - он мне целкой достался. И он - мой. Понял? - Да понял я, понял! У тебя тут выпить со вчера не осталось? - Осталось, - ответил Толян уже вполне мирно, - хочешь? - Спрашиваешь! Оторвались мы вчера с пацанами с Химзавода. Ага, твой пакетик прямо в жилу пришёлся… Пацаны даже удивились, что за праздник такой. А потом ещё Ленка со Шпалой пришли, поблядушки химзаводовские… Шпала, как в порнухе сосёт, прикинь! Потом ещё Юрасик за самогоном бегал. Намешали, да… До сих пор башка трещит… А ты что, не будешь? - Нет, - отозвался Толян, - мне ещё мелкого надо домой отвезти, и воспитательную беседу с ним провести, чтобы лишнего не болтал. Так, если что – мы вчера вместе на Химзаводе зависали, понял? Посёлок Химзавод по сути был частью Города, но на самом деле нравы там царили такие, что даже полицейские не совались туда поодиночке и безоружными. И ушлый Лёха, ранние детские годы проведший там, имел среди химзаводовских немало друзей-приятелей с соответствующими интересами и склонностями. В Химзаводе время словно остановилось в девяностые, там всё мужское население периодически «чалилось» и «откидывалось», а в перерывах между отсидками воспитывало себе достойную смену с соответствующими моральными ценностями. - Понял. Говно вопрос, пацаны всё подтвердят, зуб даю, - хмыкнул Кость и залпом выпил, наблюдая за Толяном, который пытался соорудить какое-то подобие завтрака. Потом отобрал нож, нарезал бутербродов и поставил на плиту видавший виды эмалированный чайник с надписью на немного помятом белом бочке: «Лысьвенский завод металлоизделий». Насыпая в чашки растворимый кофе, он заметил изумлённому его сноровкой Толяну: - В большой семье еблом не щёлкай. А нас у мамки шестеро. Это, между прочим, было чистой правдой. Мамка Лехи Костенко была женщиной непутёвой и очень любящей мужчин с трудным криминальным прошлым и неясным будущим. Так что ни малейшего внешнего сходства между её отпрысками не прослеживалось. Семья жила в непроходимой бедности, даже хлеб и картошка были для маленького Кости лакомствами. Но старший сын Костиной мамки – Витёк, сумел подняться в «лихие девяностые» и опустить его не смог никто. А получив большие деньги он купил большой дом в приличном месте для родительницы и братьев с сёстрами, сам поселился рядом и стал строго следить за моральным обликом своей непутёвой семейки. Не зря Лёхина маман, будучи в подпитии, хвалилась, что родила старшенького от «командированного прохвессора». Правда, вопрос, каким чёртом «командированного прохвессора» могло занести на Химзавод, оставался открытым. Кое-каких успехов Витёк, а ныне уважаемый бизнесмен Виктор Николаевич, на поприще перевоспитания родных и близких достиг, но не зря говорят: «Можно вывезти девушку из деревни, но сложно вывести деревню из девушки». Похоже, маргинальные наклонности всем братцам и сестрицам Витька передались генетически, и от их забав порой стонало всё, что могло издавать хоть какие-то звуки. Правда, сестриц ему удалось спихнуть замуж, одну даже в столицу, поскольку эти цветы помойки были на удивление хороши собой, а вот двоих младших братьев Витёк до сих пор вытаскивал из всяческих передряг, учил уму-разуму с помощью кулаков и заставлял получать образование. Денег на семью он не жалел, но требовал строгого отчёта, поэтому пронырливый Леха не упускал случая заработать на собственные низменные удовольствия полузаконным, а то и вовсе незаконным способом. Так что совесть Лёхина была воистину резиновой, а аппетиты – бездонными. Вот таков был верный Толянов паж и оруженосец в одном лице, но сейчас даже он чувствовал внутри некие душевные движения, смутно напоминающие муки совести, оттого и старался острить и кривляться, вызывая благосклонный смех Толяна. Но то, что Стас спит так долго – а время уже было обеденное, его напрягало, поэтому, слопав несколько бутербродов и заправившись кофе, Леха отхлебнул очередной глоток коньяка и сказал: - Давай, проверим твою спящую красавицу, что ли… Толян кивнул, дожевал бутерброд, допил кофе и, встав со стула и лениво потянувшись с грацией сытого хищника, направился в соседнюю комнату. Леха потянулся за ним, и вдруг Толян метнулся вперёд с воплем: - Охёбтвоюжетымать!!! И Леха увидел, как Толян, обхватив ноги, держит извивающегося, бьющегося в петле Стаса. - Верёвку! – проорал Толян страшным голосом. – Верёвку, блядь! Жизнь в многодетной семье приучила Леху к сообразительности, поэтому он не стал тупить и переспрашивать, а молнией метнулся на кухню, схватил нож и, подняв валяющийся стул, вскочил на него, перерезав злосчастную верёвку, оказавшуюся его собственным шарфом. Стас рухнул прямо в объятия Толяна, продолжая хрипеть и дёргаться, и тот торопливо сдёрнул с шеи мальчика злосчастную петлю. Стас дёрнулся и со всхлипом задышал. На шее его стала наливаться багрово-синим неширокая полоса. Толян и Леха переглянулись, и в глазах обоих отчётливо стоял вопрос: - Что делать-то? Второе возвращение к реальности было ещё более болезненным для Стаса, чем первое. Саднило горло, перед глазами никак не рассасывалась муть, а в голове ещё звучал голоc… мамы? Голос, который он отчётливо услышал, оттолкнув стул: - Сыночек, не надо, нельзя! Самоубийцам нет рая! Но тут его поглотила темнота, а потом на лицо полилось что-то холодное, кто-то бил его по щекам и приговаривал: - Стас! Стас! Очнись! Очнись, гадёныш мелкий! Стас открыл глаза и увидел Толяна и Лёху. Оба парня выглядели обеспокоенными донельзя. Он снова вспомнил, из-за чего, собственно, полез в петлю, но сейчас вдруг отчётливо понял, что попытку не повторит. Самоубийцам нет рая, а значит, маму он не увидит. Значит, придётся жить. - Ты слышишь меня? – поинтересовался Толян. - Да, - хрипло каркнул Стас, - домой. Отвезите меня домой. Парни переглянулись, потом торопливо закивали, потом Леха сбегал на кухню, принёс миску тёплой воды и Толян протёр тело Стаса мокрым полотенцем. Мальчик терпел, хотя от прикосновений рук Толяна хотелось заорать и забиться куда-нибудь под кровать. Потом Леха стал, тихо бурча что-то себе под нос, прибираться в комнате, а Толян собрал разбросанную одежду Стаса и помог мальчику одеться. Стас делал всё с механической покорностью, мысли текли в голове как-то вяло, хотелось заснуть и не просыпаться долго-долго. И не проснуться вовсе. Бывают ведь такие счастливцы, что умирают во сне. А потом, когда у старого ГСК Толян перевел Стаса в свою машину, а Леха, получив очередную порцию хрустящих бумажек, сел в «семёру» и укатил, старший брат сказал младшему: - Если отец дознается – ты ничего не помнишь. Понял? Что с тобой было, кто тебя трахал – ничего… Очнулся уже в моей машине, я тебя случайно нашёл. Ты понял? - Да, - односложно проронил Стас, - я ничего не помню. «Ничего, - подумал мальчик, - ничего. Я позвоню Альберту, и он заберёт меня. И я не буду молчать. Ни за что не буду. Пусть думает, что сломал меня. Я выживу, мама. Я обязательно выживу. Я знаю, зачем мне жить. Такое не прощают».