Мальчик на качелях

Александру снился сон. В этом сне он шёл по тёмному сумрачному ельнику, звал кого-то, цепляя на себя и с остервенением смахивая клочья паутины, натянутой между ветками. Лес был стар – неохватные многометровые ели поражали размахом лап, со стволов и нижних веток «стекали» моховые бороды. А в душе были тоска и отчаяние. Наконец он выбился, выдрался на поляну сквозь густые мохнатые лапы, и замер, увидев тоненькую фигурку в синем шёлковом сарафане, сидевшую на выступившем из-под земли валуне, спиной к нему. Сердце больно стукнуло, и Александр позвал: - Настя! Настя! Ну что же ты не откликаешься! Но сидящая на камне женщина хранила безмолвие. Сон был настолько реален, что Александр видел каждый волосок в густой золотистой косе, небрежно переброшенной через плечо. Он всё это помнил – и заколку в виде цветка лилии, которую купил ей в Милане, и синий шёлковый сарафан, удивительным образом подчёркивавший синеву и её глаз, и даже кружевной зонтик от солнца, небрежно брошенный рядом на камень. - Настя! – ещё раз позвал Александр. Он не пытался преодолеть разделявшие их несколько шагов, поскольку знал…откуда?... знал, что невидимая преграда всё равно не пропустит его дальше. Но женщина не обернулась, только печально покачала головой, встала и, всё так же, не оборачиваясь лицом к Александру, стала спускаться с камня, но не для того чтобы приблизиться, а для того, чтобы уйти. -Настя! – отчаянно рванулся Александр к женщине, позабыв про невидимую преграду. Но преграда не пропустила его, спружинила, так, что его выбросило из этого сна, закружило, словно в безумном водовороте, и выбросило… на кровать в собственной спальне, задыхающегося, с мокрыми от пота волосами и бешено колотящимся сердцем. Александр выругался, назвав себя слабаком и тряпкой, но сердце всё никак не желало успокаиваться, всё частило. Почему-то вдруг вспомнились Толян и Стас совсем маленькие на ковре в гостиной тогдашней квартиры. Толян щекотал совсем маленького Стаса за пятки, а Стас хохотал. Он тогда пухлый был, как малыш с рекламы детского питания, и всё время заливисто смеялся, стоило пощекотать хоть чуть-чуть. И Настя тоже смеялась… Настя. Она даже не обернулась к нему… А в ушах прозвучал уже совсем другой голос: - Папа! Не оставляй меня здесь! Пожалуйста! Александр тряхнул головой, отгоняя непрошеные воспоминания, нащупал на тумбочке сигареты и пепельницу и закурил. Может быть, не стоило отдавать Стаса в закрытую школу? Но это его заявление, о том, что Толян якобы его изнасиловал… Нет, другого выхода не было, дурная кровь, что поделаешь. Хотя… Мальчишки нет всего несколько дней, а чувство такое, словно чего-то важного не хватает. И Толян расстроился, разозлился даже, когда узнал, что Стас останется в закрытой школе. Даже поссорились они, сын кричал, что зря он так поступил с мелким, и замолк только тогда, когда Александр напомнил ему о том, что рассказал Стас. С тех пор ходит как в воду опущенный – либо у себя в комнате сидит, либо в комнату Стаса забирается и просто лежит там на кровати, глядя в потолок и воткнув в уши наушники. Гулять почти перестал, Лёха ему звонил – матом отшил, да так грубо. Да ладно, перемелется – мука будет. И вообще, стоит ли так переживать? Через два года Стасу исполнится восемнадцать, и тогда можно будет считать, что своё обещание Насте он выполнил. Конечно, с голым задом он мальчишку выкидывать не собирается – квартиру ему купит, образование оплатит, если Стас что-то приличное выберет… а не эти свои танцульки… и всё. Он и так сделал для чужого ребёнка больше, чем кто-либо имел право требовать от него. Зато Толяну всё достанется. Хороший всё-таки у него сын – простил братца за такую клевету. Он, Александр не простил бы ни за что – он и запер-то тогда мальчишку только потому, что боялся не сдержаться и наказать сильнее, чем когда-либо, перегнуть палку. Нет, всё он делает правильно. С такими малолетними шлюшками, что с малых лет под мужиков ложатся, иначе нельзя. А Толян успокоится, конечно, успокоится – надо с ним поговорить только – всё-таки одиннадцатый класс. Да и с нужными людьми посоветоваться, чтобы в институт сын поступил без проблем – он способный, только ленится малость. Александр закрыл глаза и задремал. Мелькнувшая было мысль о том, что стоило бы позвонить Георгию Николаевичу и узнать, как там дела у Стаса, напрочь забылась. А Настя ему так больше и не приснилась с тех пор. Может, и к лучшему. Столько лет прошло. Ровно через сутки охранник отвёл Стаса в комнату, и первое, что сделал мальчик, бросился в душ, сделав воду настолько горячей, насколько можно было терпеть. Голышом, в бетонной коробке с кафельным полом он успел замёрзнуть как цуцик. И ещё мучительно хотелось отмыться. От всего, что он видел за стеклом, от холодного змеиного взгляда Владимира Степановича, от его слов, произнесённых на следующее утро. Стас вспомнил, как сначала, после разминки и танца, вроде бы согрелся, и его стало клонить в сон – сказалась усталость и нервное напряжение. Он свернулся в клубок на полу, и кое-как задремал. В принципе, карцер не был холодным, и будь у Стаса хоть что-то прикрыться, а на полу – хоть какое-то подобие деревянного настила, всё было совсем не так плохо. Но пол был кафельным, одежду у него отобрали, а мёрзнет спящий человек куда сильнее, чем бодрствующий. Так что спустя какое-то время мальчик проснулся от холода. Но, как выяснилось, спал он довольно долго, потому что дверь открылась, лампочка под потолком, светящая вполнакала, вспыхнула ярко, и вошёл Владимир Степанович. Стас с горечью подумал, что обошёлся бы без повышенного внимания к своей персоне, но его, увы, не спрашивали. Владимир Степанович обошёлся без экивоков, он с брезгливой снисходительностью посмотрел на Стаса, пытающего подняться с пола, и растирающего затёкшие ноги. - Ничего, не вставай, тебе здесь ещё до вечера находиться. А я просто спросить пришёл, как ты надумал? Будешь танцевать или предпочитаешь ещё один сеанс культурного отдыха? Димочка сейчас в изоляторе спит, подлечили его немного, жестоко будить, но если уж для дела нужно… - Не надо, - тихо сказал Стас, - не надо его больше трогать. Я сделаю всё. - Ну, вот и молодец. Тогда отдохни ещё здесь, подумай. А завтрашнего дня после уроков заниматься начнёшь. Вот, что значит, правильная мотивация… и глазёнками на меня не сверкай, не советую. Как же я вас всех… Богатое избалованное отродье, решившее, что вам в жизни можно всё. Все вы тут одинаковы – только против шёрстки погладишь – сразу ангелочками становитесь. А на самом деле… - Откуда вы знаете, какой я на самом деле? – тихо спросил Стас, которого последние слова Владимира Степановича страшно удивили. Что-то в них было такое… словно в жизни педагога когда-то произошло не просто очень плохое, а по-настоящему ужасное. И его садизм – это отголосок того, прошедшего. Но Владимир Степанович быстро взял себя в руки ледяным тоном сказал: - А что тут знать? Если уж твой отец от тебя избавиться решил – значит, ты это заслужил. Так что помолчи, будь добр, если не хочешь заработать ещё сутки за свои препирательства. Сиди и думай над своим поведением. И педагог, развернувшись, вышел. А сейчас, Стас постепенно согревался под струями душа, вспоминал этот разговор и думал, что, скорее всего, нажил себе врага. Но думал как-то отстранённо, рассудочно. Словно всё это происходило не с ним. Даже необходимость встретиться с каким-то «гостем» не пугала его – чувства словно атрофировались. И это было неправильно. Если так пойдёт и дальше – он превратится просто в покорную куклу. Мальчик торопливо прикрутил кран горячей воды, и вскрикнул – так обожгла одна холодная. Но зато в тело вернулась лёгкость, а в голову – ясность. Он не сдастся. Пусть не надеются. Между тем, Дэн ехал по трассе, ориентируясь по отмеченному Геной в атласе пути. Ехал он уже довольно долго, и желание перекусить в более-менее человеческих условиях сформировалось окончательно. Высмотрев по пути довольно приличное с виду кафе, Дэн остановил машину, зашёл и был приятно удивлён уютом, ассортиментом и чистотой. Заказав немолодой добродушной официантке борщ с пампушками и бифштекс с жареной картошкой, Дэн ещё раз приятно удивился большим порциям и вкусному запаху, удивившись только, что кафешка с незамысловатым названием «Мама Вера» была полупустой. Это своё удивление он выразил, рассчитываясь с официанткой и ощущая себя сытым как удав, проглотивший упитанного козлёнка. Официантка кокетливо рассмеялась, чему, возможно, способствовали оставленные Дэном неплохие чаевые, и сказала: - Так свезло вам. Обычно у нас народу – только успевай поворачиваться – проезжающих тьма. Тут тебе и шоферня дальнобойная, и байкеры, и просто народ проезжающих, и господа полицейские откушать заезжают. А что – у нас недорого, всё свежее, вкусное. Дэн согласился, что всё свежее и очень вкусное, посетовал, что не может обедать тут каждый день, а под конец спросил: - Неужто так много проезжающих? Вы уж извините, но мне кажется, что нет у вас поблизости ничего, что могло бы этих проезжающих привлекать. - Ну да, транзитные всё больше, - охотно согласилась официантка, - но вот в тридцати километрах от нас монастырь старинный, там крест чудотворный в озере стоит*, многие туда ездят – искупаются, помолятся, - говорят, что Бог помогает. А если поближе - так ещё школа есть частная в старой усадьбе Буяновых. Туда тоже частенько ездят. Правда, там народ всё важный, нас, простых словно и не видят, машины все дорогущие, ребятишек туда возят, потом навещают их. Дэн мысленно сделал стойку, молясь, чтобы никто не зашёл и не отвлёк официантку, и чтобы она не одумалась, и не перестала фонтанировать словами. Но, на счастье детектива, пассажиропоток на шоссе иссяк, а женщине, нарвавшейся на свежего слушателя страстно хотелось выговориться. - А что за школа-то? Хорошая? Может и мне своего оболтуса отдать? – непринуждённо поинтересовался он. - А что ж ты, милок, без кольца, ежели женатый? - неожиданно спросила официантка. - Да я про племянника, - попытался выкрутиться Дэн, но женщина неожиданно хитро прищурилась: - Нешто, хоть один мент непродажный нашёлся? С району, небось? Давно пора прикрыть эту шайку-лейку, ой, давно… - С чего вы взяли, что я из полиции? – удивился Дэн. - С того, - усмехнулась женщина, - что я в своё время пятерик отмотала – всё по молодости, да по глупости… Знаешь, как в песне поётся, - и женщина насмешливо пропела приятным низким грудным голосом: Не ходи по льду – да лёд провалится, Не люби ворА – да вор завалится, Вор завалится, будет чалиться, Передачки носить Не понравится! Только вот мне пришлось не только передачки носить… Да ладно, то дело прошлое, однако ж мастерство не пропьёшь. Я к тому тебе это, парень говорю, что будь ты хоть в трусах, хоть во фраке – а мента мне за версту видать. Неужели и правда гадюшник этот накрыть решили? Дэн вздохнул. Соблазн соврать был велик, но что-то ему подсказывало, что эта женщина, с виду кажущаяся безобидной простушкой, легко разоблачит его ложь. Поэтому он поинтересовался: - Простите, а как вас зовут, уважаемая? - Вера, - улыбнулась в ответ женщина, - моё это кафе. А у столов кручусь, потому что официантка приболела. Я её сменщицу вызвала – скоро прийти должна. - Так вот, Вера, - сказал Дэн и достал из кармана удостоверение частного детектива, - я не из полиции. Но думаю, что наш разговор будет долгим и интересным. *Есть такой монастырь. И крест в озере есть. И народ вокруг него плавает.