Любви здесь не место

Лунный свет лился в комнату сквозь неплотно прикрытые шторы, и нагроможденные на всех поверхностях предметы отбрасывали причудливые тени. Оцелот бросил на них короткий раздраженный взгляд, проверяя, не наступил ли он на какую-нибудь «крайне важную» безделушку, и подошел к окну. На улице все было совершенно как обычно: город жил какой-то своей таинственной жизнью, в которую совершенно не желал посвящать посторонних, засыпанные снегом улицы дышали холодом и одиночеством, а в квартирах типичной современной хрущевки, что стояла напротив, горели редкие огни. Скучно и обыденно, но крайне подходяще для них — двух беглецов, желающих скрыться от всего мира. И если от солдат и ищеек они могли сбежать, меняя конспиративные квартиры и поддельные документы, то от самих себя — нет. Позади тихо скрипнул пол, и Оцелот резко обернулся. Он знал, кого увидит за своей спиной, эти шаги он точно никогда не забудет и ни с чем не перепутает, но случайная вспышка паники и замешательства все равно застала его врасплох. — Джон. — Они не звали друг друга военными позывными, предпочитая имена, произнесенные вполголоса или осторожным шепотом, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. — Что-то случилось? Снейк покачал головой и подошел почти вплотную. В этой маленькой квартире неудобным и неудачным было абсолютно все, и общаться приходилось вот так, наклоняясь друг к другу и согревая своим дыханием. — Просто хотел проверить, закрыто ли окно. — Дует? — Да, немного. Оцелот усмехнулся и, обернувшись, плотно запахнул тяжелые шторы. Комната тут же погрузилась в темноту, и стало немного уютнее, будто им наконец удалось отгородиться от остального мира, спрятаться от него на одно долгое и томительное мгновение. — Спасибо, — мягко кивнул Снейк и замер на месте, не торопясь уходить обратно, на ставшую вдруг пустой и тихой без Оцелота кухню. Оцелот смотрел на него в ответ и думал о том, что впервые за долгие годы ему не хватает решимости. Он мог безропотно терпеть пытки и наносить увечья невинным пленникам, мог стоять с прямой спиной и безропотно ждать выстрела по себе, мог с улыбкой идти на смерть, а сейчас вдруг почему-то боялся (и если не страх, то что это еще за странное чувство, терзающее его изнутри?). Боялся протянуть руку, боялся сделать последний шаг, боялся того, что оттолкнут его, оставят позади, признав ненужным и бесполезным. Как глупо. И Оцелот, прокляв самого себя, вдруг взял и обнял Снейка, прижавшись к его губам в таком же нелепом и глупом поцелуе. Один удар сердца, два, три — он вел счет и на пятом аккуратно отстранился. Он сбежал бы, как делал все время в Целиноярске, когда что-то шло не по плану, да только куда сейчас бежать? Вокруг — холод, снег и бесчисленные километры типичной русской глубинки, так похожей на дантовский ад с его заточенными во льдах предателями и изменниками. — Адам. Оцелот вздрогнул, услышав этот тихий и осторожный зов. — Что такое? — ему понадобились все силы, чтобы говорить спокойно и сдержанно. Снейк взял его ладонь в свою, и по коже Оцелота как будто прошелся заряд тока. — У тебя снова холодные руки. Идем, Адам, — Снейк чуть потянул его на себя, не принуждая и не пытаясь настаивать. — На кухне нам вдвоем будет теплее.