Star

      Напротив зеркала в полный рост стоял юноша в облегающем платье ципао, белого цвета и с красными узорами по всей ткани, с вырезами на бедрах, доходящими до боков. Непослушные, кудрявые волосы чёрного цвета доходили до лопаток, прикрывая вырез платья там. Босые ноги стояли на холодном кафеле, выставляя левую вперед, слегка приподняв её на носочке, тем самым оголив светлые участки кожи солнечным лучам. За последние двенадцать лет потускневшие голубые глаза, в которых раньше читалась детская невинность, перестали быть таковыми. Теперь в них жило лишь презрение и давно поселившееся в голубизне отчаяние. Этого юношу теперь не назовешь «плаксивым героем». Слезы давно пропали с его глаз, последний, кто видел их, забрал у него всё. Под глазами начали образовываться крупные синяки фиолетового цвета, скрытые с помощью тонального крема. Детский жир на щеках, который все так любили пощипать, навсегда исчез с мальчишеского лица. Теперь на нём были чётко выделены скулы, подчеркивающие большие глаза двадцатишестилетнего мужчины. Худые руки обняли себя за плечи, закрывая стеклу свой внешний вид. Это не «бессмертный король», прозванный двенадцать лет назад суровыми бандитами, увидевшими всю стойкость и решимость четырнадцатилетнего слабого мальчишки, который ударить толком-то не может другого. Да что там ударить — мальчик на каждой потасовке банд очень много плакал, столько, что удивлял каждого. Ведь, сколько бы он не проливал слез, Такемичи Ханагаки всегда будет продолжать плакать и кидаться в бой, чтобы спасти своих товарищей, друзей, напарников, семью.       Но сейчас, смотря на своё отражение, в дорогой квартире пентхауса, в китайском, шелковом платье, сделанным на заказ, с блестящим обручальным кольцом на безымянном пальце, которое красуется там не первый год. Он не видел в зеркале себя. Такемичи Ханагаки больше не существовало. Его просто нет. Напротив него, и всеми остальными людьми, стоит Кисаки Такемичи. Истинная омега Кисаки Тетты, и его соулмейт. Если говорят, что можно жить и не со своим соулмейтом, то они забывают, что внутренняя омега так не может. Омеги ищут себе пару, которая сможет их защитить, уберечь от остальных альф, наполнить щенками, создать идеальную семью о которой мечтает любая омега. Жалко только альфа Такемичи не желает создавать этого всего. Да, может он защищает его, но только потому, что его собственность должна оставаться лишь его. Никто не испачкает Такемичи, кроме Кисаки. Манера Тетты доказывать свое превосходство над своей истинной парой вызывает ужас в глазах его подчиненных. Может они и плохие парни, но толика человечности в них имеется.       Кисаки не признает этого, но глаза Такемичи не обмануть. Он знает, что альфа до жути ревнивый. Любой, посмевший разглядывать его супруга дольше положенного, на следующий день не появится в стенах кабинета альфы. Ни завтра, ни когда-либо. В присутствии Тетты лучше не пытаться начинать общение с молчаливой омегой. На собраниях или мероприятиях, Такемичи присутствует лишь как дополнение к образу альфы. Ухоженная кукла без воли, без собственного мнения, внешность — всё, что осталось от Ханагаки, но и это Кисаки забрал у него. Он больше не разрешал парню обесцвечивать черные локоны. Стричься категорически запрещалось, если только сам Кисаки не посчитает нужным, но это происходило в редких случаях. В ночи, проведенные вместе с альфой, Такемичи отметил для себя, что его супруг как-то странно привязался к его волосам. Каждый раз перебирал их лёжа на кровати, тянул во время секса, отрывая раскрасневшееся лицо омеги от подушки или же сжимая в кулак, вдавливая в постель измученное лицо, закручивал пряди на пальцах, нюхал, перебирал каждую волосинку, словно они были одновременно всем и ничем.       Весь гардероб состоял из облегающих платьев, как с вырезами так и без них. Пары тройки костюмов, сшитых по меркам Ханагаки так, чтобы и они облегали все изгибы молодого тела. Единственная одежда, которая не подчеркивала его фигуру — это пижама и рубашки Кисаки. В ванной на тумбочках, стоят множество скрабов, бомбочек, солей для ванны, средств для ухода за кожей от дорогих косметологических компаний. Ведь, по словам его супруга, Такемичи всегда должен бережно ухаживать за своей нежной кожей, чтобы потом её можно было украсить укусами и засосами на самых видных местах. Смешно даже то, что Кисаки также запретил пользоваться духами. Он объясняет это тем, что хочет чуять природный запах омеги, а не тридцати тысяч йен . Жить бок о бок с Кисаки — значит стать его куклой, которой легко управлять и с которой можно распоряжаться как душе угодно. В итоге ты превратишься в красивую оболочку. Всё, что от тебя останется это тело. Ты забудешь, каково чувство самостоятельности. Забудешь о таких вещах как: оплата коммунальных услуг, покупка еды, прогулка с друзьями, приятные вечера проведенные в уютной атмосфере, самостоятельное принятие решений.       Такемичи позабыл об этом давным давно ещё в тот момент, когда имя, выгравированное золотыми буквами на его запястье, стало известно его истинному. Когда его, в возрасте пятнадцати лет, принудительно заставили провести первую течку со своей парой. Когда Кисаки укусил его в железу, сцепив их вместе навсегда. Когда Такемичи Ханагаки не смог сказать «нет» в том ужасно дорогом ресторане. Все изменилось двенадцать лет назад, на том злосчастном собрании «Тосвы», когда бездонное море встретилось со сверкающей лазурью. Теперь, на этой земле жил не Такемичи Ханагаки, а Кисаки Такемичи. Совершенно другой человек, с другой личностью.       Сзади, опершись плечом об косяк двери в спальню, стоял высокий блондин одетый в полосатый костюм. Руки лежали на груди, пока голубые глаза за линзами очков рассматривали отражение ссутулившегося омеги. Хитрый прищур следил за хрупкой фигурой черноволосого начиная с округлых ягодиц, что так сильно выделялись из-за облегающей ткани наряда, поднимаясь взглядом до узкой талии, а затем по спине, рассматривая ее. Блондин оторвался от двери, направляясь к своей невесте. Одна из ладоней альфы легла на плоский живот, поглаживая по нему пальцами, пока вторая убрала мешающие локоны в сторону, открывая вид на тонкую кожу шеи. Теплое дыхание коснулось нежной шеи черноволосого, щекоча ушко на котором красовалась бриллиантовая серьга, подаренная Теттой на их годовщину.       Такемичи шумно втянул воздух в легкие, затем, медленно выдыхая, прикрыл голубые глаза, чтобы не видеть их совместного отражения. Видеть самодовольное лицо напротив не было желания, тем более лицо своего будущего мужа. Холодный кончик носа коснулся пульсирующей железы, легонько проводя по нему, поднимаясь ладонью по животу дальше. Свободной рукой Кисаки проник под вырез платья, касаясь тёплой кожи, массируя упругие бедра, на которых следы от шлепков расцветали моментально, приобретая приятно розовый оттенок. Левая ладонь достигла челюсти, сжимая между большим и безымянным пальцем подбородок, приподнимая невысоко голову, удерживая в таком положении. Ханагаки попытался вырваться из удерживающей его ладони, но хватка лишь усилилась от сопротивления. Оставалось лишь дождаться конца спектакля.       Рука на ноге прошлась вверх, где начиналось бедро, сжав в ладони бархатную кожу. Такемичи издал сопротивляющийся звук, явно недовольный выходками Кисаки. Альфа гадко усмехнулся в шею, поцеловав метку. Со свистом омега снова втянул воздух, отворачивая голову в сторону насколько позволяла рука на челюсти. Гладкая ладонь коснулась податливой ягодицы пощипывая ее пальцами. Тело в руках дергалось от неприятных ощущений. Платье развевалось, открывая к взору больше непристойных мест на теле молодой омеги, которые отражались в зеркале. Зубы укусили недавно зажившую метку, обновляя её. Насыщенный аромат сладковатых персиков заполнил спальню, смешавшись с запахом обжаренных кофейных зёрен с лёгким оттенком молочного шоколада. Во рту омеги неосознанно скопилась слюна, которую тот с трудом проглатывал. Движение кадыка привлекло внимание Кисаки. Тетта прекратил оставлять поцелуи на железе, сосредоточив взгляд голубых глаз на раскрасневшееся лицо партнера. Не убирая руку с ягодицы, он провел носом линию от скулы до виска оставив там легкое прикосновение губ, прошептав: — С годовщиной, Такемичи, — потускневшее небо встретилось на пол пути с бьющимися об скалы дикими волнами. — Ровно двенадцать лет назад ты стал моим, — Кисаки отпустил лицо Ханагаки, возвращая руку на живот. — Ровно двенадцать лет назад ты забрал у меня всё, — хотелось сказать, но Такемичи воздержался, хотя внутренняя злоба требовала высвобождения спустя столько лет заточения глубоко в недрах сознания. — Вижу, ты надел мой подарок. Я польщён, — уткнувшись в лопатки омеги сказал альфа. — Если бы я этого не сделал, ты бы меня заставил, — тихим голос ответил Ханагаки. Тетта глухо засмеялся, похлопав по упругой заднице. Выпрямившись, он с блеском в глазах разглядывал спокойное лицо в стекле. — Так рад меня видеть, что готов загрызть до смерти, — прикусив за хрящ омегу, он прошептал прямо рядом с ухом. — Мне нравится.       Такемичи дернул голову в сторону от противно нарастающего смеха своего суженого. Хрупкие ладони легли на чужие, снимая их со своего тела, освобождая от цепей. Кисаки этого не оценил, он моментально припечатал не успевшего отпрянуть Такемичи к зеркалу, хриплым голосом приказав не двигаться. —  Я не говорил, что мы закончили. — Если ты продолжишь мы опоздаем, а насколько я знаю, ты не любишь опоздавших, Кисаки, — ядовито выплюнул омега фамилию. — Мы можем опоздать настолько, насколько я захочу, — оттянув назад нижнюю половину тела омеги, а другой рукой захватив запястья черноволосого, он поднял их над головой невесты, оттягивая резко вверх. Стон боли вырвался из губ Такемичи. — Ты, кажется, позабыл, как правильно нужно обращаться к своему альфе, герой.       Широкая ладонь легла на поясницу, не сильно, но ощутимо надавливая на неё. Такемичи насторожился, лишь через секунды до него дошло, что собирается сделать альфа. Омега двигал из стороны в стороны тазом, поднимал ноги чтобы скинуть с них чужие ладони, пытаясь хоть как-то сопротивляться человеку сзади. Хватка на кистях усилилась, сжимая их до хруста костей. Кисаки потянул руку выше, натягивая до боли мышцы в плечах Ханагаки. Этого не хватило чтобы остановить копошение тела снизу. Такемичи дёргался во всё стороны: туловище отлипло от стекла, отталкиваясь ладонями от стены назад, развернувшись корпусом влево, он сумел ударить одетую грудь Кисаки.       Брови блондина нахмурились, его зрачки сузились до тонких линий, губы обнажили отросшие клыки, недовольное рычание вырвалось из оскалившегося рта, парализуя затихшую омегу. Ногти альфы впились в кожу Такемичи. Черноволосый вскрикнул, ударив правой пяткой жениха. Ладонь, лежащая на пояснице, успела поймать ногу омеги в момент удара. Отводя её вперед, он согнул ногу в колене и прижал к животу Ханагаки. Платье задралось, открывая светлую кожу на бедре левой ноги чуть ниже ягодиц. Омега хныкнул, когда Кисаки с силой толкнул его в сторону зеркала, не заботясь о том, что невеста ударилась лбом об стекло. Стоять на одной ноге становилось утомительно, а другая, зажатая между стеклом и животом, стала постепенно затекать из-за неудобной позы. Кисти, сжатые в ладони разгневанного альфы, совсем онемели, боль в мышцах давно перестала волновать Такемичи, до тех пор, пока Тетта снова не стал оттягивать руку вверх. Если он и дальше будет так делать, то Такемичи уверен, что к концу его руки невозможно будет поднять.       Разгорячённое дыхание опалило тонкую шею в области укуса. Теплый язык прошелся поперек железы, оставляя влажный след от слюны на ней. Язык продолжил спускаться вдоль выреза на платье, отмечая омегу своей слюной. Всасывая кожу лопаток, он задевал её клыками, и затем выпускал с легким чмокающим звуком, словно в этот момент вытаскивал изо рта леденец со вкусом персика.       Такемичи пришлось прикусить свой язык до крови чтобы заглушить непристойные звуки, готовые вырваться из него. Всё казалось так неправильно. Они сейчас должны были отправиться на банкет в честь их помолвки, где собрались верхушки криминальных организаций и старые друзья. Но вместо этого, Кисаки решил поиздеваться над Такемичи в их спальне, прежде чем представить всем его деловым партнерам свою игрушку. Да, впервые за двенадцать лет, Такемичи предстанет миру как истинная омега и соулмейт Кисаки Тетты. Хотя, кажется, об этом все догадывались, как ни как Ханагаки дружил с некоторыми в подростковом возрасте, а с некоторыми встречался на поле битвы. В некоторых моментах омега испускал свой персиковый аромат, смешанный с горьковатыми зернами и растопленными плитками молочного шоколада. Лишь у одного альфы был такой противоречивый запах. Кофе и шоколад. Никто бы не подумал, что Кисаки, человек-хитрость, который посоперничает с лисой, имеет столь утонченный, манящий к себе аромат. Он оседал тяжелым грузом на языке, в этот порыв хотелось то ли чашечку дымящегося, ароматного, свежесваренного кофе с кусочком мгновенно тающей во рту конфеты, то ли холодного душа. — Кисаки? — прижатая к холодному стеклу грудь замедлилась. Учащенное дыхание черноволосого нормализировалось. На мгновение показалось, что хватка на кистях ослабла, но омега лишний раз не стал проявлять сопротивление, не желая спровоцировать раздражённого альфу. — Кисаки, ты успокоился? — затуманенные глаза альфы были прикрыты, а лоб прислонился к одетой спине парня. Грудь альфы перестала вздыматься. Аккуратно уложенные блондинистые волосы растрепались, несколько прядей упали лоб, а несколько прикрывали закрытые глаза. — Т… — Такемичи еле слышно вздохнул. — Тетта, — мягко позвал омега свою пару. Такемичи нечасто звал альфу по имени, лишь в те моменты, когда пытался расположить его к себе. Чаще всего — это помогало, оно моментально опустошало разум Кисаки, что играло на руку омеге. Хватило миллисекунды чтобы внимание Тетты переключилось на Такемичи, который позвал его не по фамилии или, как он чаще всего делал, избегая упоминания имени и фамилии альфы, начинал сразу с темы разговора. А по имени, которое Такемичи явно недолюбливал, но не из-за его значения, тут скорее дело в человеке которому оно принадлежит. Как-то омега позвал его по имени, когда рано утром альфа собирался на работу после бурной ночи, и это вызвало широкую ухмылку на лице второго, будто в тот момент Кисаки окончательно убедился, что имеет полную власть над омегой, которая укутывалась одеялом на его стороне кровати. Конечно он и раньше в этом убеждался, но чувство безоговорочной победы приятно переполняло его, а от этого наслаждения сложно отказаться, после того как впервые почувствуешь его.       Но сейчас сработал противоположный эффект.       Рука, удерживающая в заложниках худощавые кисти Ханагаки, медленно выпустила их из хватки, словно Кисаки был готов в любую секунду передумать. Вместо этого он накрутил на пальцы пряди волос, пахнувшие шампунем с жасминовым экстрактом. Приподняв голову, он преподнёс локоны ближе к носу, жадно втягивая запах благоухающего цветка, заполняя лёгкие полностью им. Ладонь, ранее лежавшая на щиколотке ноги прижатой к зеркалу, вела вверх растопыренными пальцами по голени, по пути слегка зажимая большим пальцем и мизинцем мышцу. Продвигаясь дальше, ладонь уместилась под коленом, раздвигая бедра вправо, все также прислоняя его к прохладному стеклу. Пальцы, поглаживая по пути шелковистую кожу, один за другим двигались под разрез платья, что уже не скрывало за тонкой тканью упругую задницу омеги.       Ханагаки, одной рукой упёршись об стену рядом с головой, попытался второй рукой прекратить навязчивую ласку Тетты. Тревога барабанила изо всех сил в голове, сердце от неприятного чувства потяжелело, будто оно наперед знает дальнейшее развитие событий. Наклонив голову влево так, чтобы можно было увидеть лицо сзади, голубые глаза искоса взглянули на Кисаки, на лице которого выражалось наслаждение. Один из уголков губ приподнят, подобно насмешке. Рот чуточку приоткрыт, из него вырываются томные вздохи. Мускулы на лице полностью расслабленны, вечно хмурые брови спокойно лежат над веками, не показывая в каком настроении хозяин. Ноздри широко раздуваются, втягивая все больше и больше завлекательного аромата.       Почувствовав на себе взгляд омеги, Кисаки раскрыл глаза взглянув в привлекательную тьму морского дна. Пара уставилась друг в друга не отвлекаясь на что-либо. Сверкающая лазурь, затуманенная пеленой возбуждения, разглядывала молодое лицо своего будущего супруга. Рука под платьем, остановившаяся до этого на ягодичной складке, вцепилась в податливую плоть. — Кх! Тетта, прекрати! — Такемичи протянул свою ладонь к руке альфе, вцепившись в неё. — Успокойся, пожалуйста.       Пальцы в волосах дёрнули черноволосую макушку к себе. Обветренные губы сверху накрыли пухлые и обкусанные губы снизу, пачкая их своей слюной. Такемичи сжал толстую кисть руки альфы, удивлённо пропищав в поцелуй. Кончиком языка Тетта раскрыл влажные губы, проникая постепенно в неё. Он обхватил затылок ладонью притягивая ближе, надавливая своими губами на губы омеги. Язык Такемичи был полностью во власти, ему не давали шанса на лидирование. Они сцепились между собой, скручиваясь в чужом рту, не желая разделяться друг от друга. Казалось, что альфа удлинял свой язык ради того, чтобы полностью овладеть ртом Ханагаки и обследовать каждый его уголок. Толстые ниточки слюны тянулись вниз с уголков губ омеги. Интимные звуки их поцелуя, разносившиеся по всей спальне, вгоняли в краску постанывающую омегу. Внутренняя омега выла от наслаждения, ей хотелось больше теплых прикосновений от своего истинного. Она требовала, чтобы Такемичи проявлял по-больше содействия, он должен проявить себя перед истинным, иначе альфа рассердится и забудет про них.       Только Такемичи не собирается плясать ещё и под дудку какого-то голоса внутри его разума. Он не намерен подчиняться ей. Хватит одного самовлюблённого Кисаки, который не знает когда нужно остановиться. Ему надоело, что все говорят ему, что нужно делать, как себя вести, как одеваться, как правильно подбирать слова в общении. Двенадцать лет он терпел его ради своих друзей. Он делал все, чтобы гнев Кисаки не обрушился на его семью. Уберегал на расстоянии от всего, что могло причинить им вред. И чего ему это стоило? Всего. Ни личного мнения, ни личной жизни. Единственная его компания — это он сам и, в редких случаях, верная собака Кисаки. Бурлящая в венах кровь подогревала злобу Такемичи. То, что он собирается сделать сейчас, наверняка в будущем вернется к нему вдвойне.       Такемичи прикусил язык Кисаки, из-за чего альфа разорвал поцелуй, моментально оскалившись, но локтем левой руки омега ударил альфу по лицу, задев скулу. Тетта отошел на три шага от черноволосого, приложив ладонь к пульсирующему синяку. Такемичи же, как только его отпустили, развернулся спиной к зеркалу и прислонился к нему, скатываясь медленно на пол. Онемевшие руки прижались к тяжело вздымающейся груди. В голове сейчас прокручивались обрывки случившегося. В комнате наступила напряженная тишина. Ни омега, ни альфа не сдвинулись со своих мест, пока звериное рычание не дошло до слуха ошеломленного Такемичи. Быстрыми шагами Тетта подошёл к испугавшемуся Ханагаки, который притягивал ноги поближе к себе. Он возвышался над подёргивающимся омегой, сжимая ладони в кулаки, его сверкающие голубые глаза сканировали состояние жертвы. — Ты, — прорычал он, — ударил меня, — омега не смог сдержать писк, как только альфа схватил его за левую руку, отдернув её рывком в свою сторону. Он закатал рукав платья, открывая надпись на кисти. Там, красивым подчерком и золотыми буквами, было выведено «Кисаки Тетта». — Ты не смеешь перечить мне, Такемичи. Ты уже ничего не сможешь сделать, — он усмехнулся, — ты проиграл, — он приблизился к ушку и насмешливо прошептал, — герой.       Он откинул от себя руку, направляясь к выходу из спальни. — Приведи себя в порядок. Я прикажу Ханме зайти за тобой через десять минут, — в последний раз взглянув на прижимающего к себе руку с именем омегу, он сказал: — Такемичи, из тебя плохой актер, — через минуту входная дверь закрылась, оставив омегу совсем одного в пентхаусе.       Лишь тихие всхлипы разносились в тишине. — Он прав, — прошептал Такемичи, — из меня плохой актер, — приложив ладонь к животу, он прислонился затылком к стеклу, разглядывая белый потолок, — но отличный лжец.

***

      Как и сказал Кисаки, Ханма явился спустя десять минут. К его приходу Такемичи успел подправить макияж и привести в порядок свой внешний вид. Пропуская внутрь квартиры мужчину, он даже не взглянул на него, продолжая приводить себя в презентабельный вид. Надев обувь на каблуке среднего размера, Такемичи накинул на плечи легкую шубу. Прихватив со стола серебряный клатч, он взглянул на себя через зеркало в холле. Плачущий мальчик, которого оставили одного в кромешной тьме ушёл, и его место занял хладнокровный омега. Проводя пальцами по кудрям, Ханагаки заправил прядь за ухо, улыбнувшись. Или попытался растянуть губы наподобие улыбки. Ханма, молчаливо следящий за действиями омеги со стороны, закурил, не отводя взгляд от спины черноволосого. Сморщив нос из-за неприятного запаха сигареты, Такемичи наконец-то перевёл свой взгляд на Шуджи. — Тут нельзя курить. — Если ты закончил, то пошли, Кисаки сейчас из нетерпеливых людей, — пропустив мимо ушей упрёк омеги, Шуджи направился к выходу. Такемичи последовал за высокой фигурой мужчины. — Неплохо ты ему врезал. Неожиданно от такого пай-мальчика, как ты. — Я не хотел, он вынудил меня. — Конечно, — хмыкнул бета, затянувшись. Выпуская едкий дым из легких, он искоса взглянул на рядом идущего Ханагаки, — но если бить, то по носу. — Мне не нужны твои советы, Ханма, — недовольным голосом сказал юноша. — Как скажешь, герой. — Не называй меня так, — сжав в руках клатч, прошипел омега. — Просто делай свою работу. — Это именно то, что я делаю, — безразлично отметил Шуджи. — Что именно? Выбешиваешь меня или отводишь до цирка? — И то, и другое.       Дальнейший путь до машины они провели в тишине. Спустившись к черной, лакированной машине, Ханма открыл дверь заднего сиденья омеге, пропуская того вовнутрь, укрывая от холодного осеннего ветра. На полпути к месту встречи никто не проронил ни слова, но сидеть в тишине, когда стоишь на светофоре, не так уж и весело. — Классика или джаз? — Рок.       Ханма весело усмехнулся в ответ. — Тогда джаз, — хрипловатый голос Луи Армстронг доносился из динамиков, заполняя салон машины расслабляющей музыкой до конца поездки.       Машина остановилась у порога самого дорогого ресторана «Арагава» в Токио. Ханма припарковался рядом с лакеем готовый принять новых гостей. Мужчина, выходя из машины, бросил сотруднику в руки ключи, открывая для Такемичи дверь. Омега, поправляя шубу на плечах, медленно вышел из салона, словно желал оттянуть момент. Нервный блеск отразился в его глазах, стоило только взглянуть на роскошное здание, откуда доносились звуки играющих музыкантов. Натягивая сильнее на себя шубу, Ханагаки прикрыл глаза, отсчитывая до трёх. Ханма перевёл свой взгляд, на светящийся в ночи ресторан, вынимая пачку сигарет из кармана пиджака. — Думаю, я готов, — Такемичи взглянул на Шуджи усталыми глазами. — Уверен? — поднимая бровь вверх спросил мужчина. — Да. — Тогда почему ты дрожишь? —  посмотрев на циферблат часов, Шуджи отряхнул пепел с конца сигареты. — У тебя ещё пять минут до того, как позвонит Кисаки, — Ханма ясно дал понять парню, что торопиться пока что им некуда.       Укутываясь в теплый мех шубы, Такемичи взглянул на свою левую руку, где на безымянном пальце красовалось обручальное кольцо, связывающее всю оставшуюся жизнь омеги с одним единственным человеком, предначертанным ему богами. Покачивая ладонью из стороны в сторону, взгляд Ханагаки зацепился за сверкающий бриллиант, напоминающий сияние одинокой звезды на ночной глади. Он напоминает Такемичи самого себя. — Ты бросил своих друзей ради их безопасности. Ты страдаешь ради их счастья. Жертвуешь собой, не замечая этого. Но знаешь, что меня бесит больше всего, Такемичи? — Ты уничтожаешь свою жизнь ради друзей, которые позабыли о тебе. — Ответь мне, Такемичи~ — Когда последний раз они пытались связаться с тобой, м? — Верно, этого не случалось с момента. — З-заткнись! Не смей! Кисаки! — Убийства. — Нет! Заткнись! Заткнись! — Чифую Мацуно.       Слегка покручивая кольцо на пальце, омега перевёл голубые глаза на мягкий, осенний закат. Желтые линии пересекали сероватые тучи, сливаясь вместе с мягко розовым оттенком. В голове хаотично вертелись мысли, которые сейчас были совсем не к месту. Слабый поток ветра игрался с кудрявыми волосами, охлаждая не только голову, но и расслабленное лицо омеги. — Поздно сожалеть о том, что сделано, — неожиданно заговорил высокий мужчина. — Что? — тихо переспросил Такемичи, не понимая, что имеет в виду Ханма. — Женишься — будешь жалеть, и не женишься — будешь жалеть. Так что женись — не женись, жалеть будешь в любом случае, — выкинув окурок, он наступил на него, растирая носком об дорожку. — В любом случае - всё равно будешь жалеть, — уже тише добавил мужчина.       Застыв на месте с широко раскрытыми глазами, юноша посмотрел на профиль Ханмы. Такемичи собирался снова задать вопрос, но его прервал рингтон звонящего телефона Шуджи. — Да? — Хорошо, мы уже у ресторана. Скоро будем. — Кисаки? — и так зная ответ, Такемичи все равно задал вопрос. — Ага, — убирая телефон в карман штанов, Ханма взглянул на омегу ядовито желтыми глазами. — Каким бы ни был результат, ты сам сделал этот выбор. Главное — не жалей о нём, Кисаки Такемичи, — развернувшись на каблуках, Шуджи направился ко входу в ресторан, оставив Такемичи одного на улице. — Кисаки Такемичи. Испустив легкий смешок, омега последовал за удаляющейся спиной Ханмы. — Сожалеть о чём либо уже слишком поздно, — опустив взгляд на живот, где совсем скоро должна образоваться маленькая шишка, Такемичи погладил ее с улыбкой на лице. — Я прав, малыш? — Ты убил его, защищая меня. — Ты тот, кто первым предал «Свастонов». — Такемичи, ты мой герой.