Убийцы боли

POV Дамиано       — Давай, сладкий, повернись и раздвинь ноги пошире. Музыка грохочет, разрывая в клочья виски и барабанные перепонки. Живот напряжён, а грудная клетка вздымается так сильно, что кости сейчас треснут. В «привате» прохладно, и чёртов сукин сын безотрывно пялится на мои затвердевшие от холода соски. Взгляд масляный — старый болван, очевидно, завёлся ни на шутку и потерял всякую осторожность. Сидит, растопырив конечности и то и дело запускает правую руку в штаны. Нависнув над его необъятной тушей, я опираюсь обеими руками о подлокотники истёртого кресла и кручу «восьмёрку» бёдрами. Широко разведя ноги, несколько раз приседаю, не забывая похотливо поглядывать на мерзкого борова. Джо говорит, на наших выкрутасах на шесте много не заработаешь. За лэп дэнс тоже слёзы, а не деньги — едва хватает на оплату аренды нашей с Якопо конуры и нехитрое пропитание. Это осознание заставляет меня прервать танец и повернуться. Развести ноги, наклониться вперёд и абсолютно по-блядски отклячить задницу. Мой расчёт верен — старый пидорас, очевидно решив, что я ему благоволю, подходит ближе. Дальше всё идёт по старой схеме, которая знакома обоим участникам процесса: бляшка ремня звенит от торопливых касаний жирных пальцев — за версту несёт пережаренными хот-догами «У Эрла». Мерзкая харчевня.       — Подойди поближе, милый, — елейно шепчу я, не забывая покачивать бёдрами, — Телепатический трах ещё не изобрели. Мерзко хихикает — почему-то клиентура страшно любит подобные скабрёзные шуточки. У меня даже появилось хобби — в свободное от работы время я выдумываю пару сальностей, чтобы не растеряться в нужный момент. Дальше дело техники — как только старческий стояк начинает ощутимо упираться мне в бедро, я перехватываю жирную руку ровно поперёк запястья и тяну на себя. Рывок должен быть достаточно сильным и внезапным, чтобы я успел развернуться и припечатать незадачливого любителя «клубнички» к стене.       — Я заявлю… Сучёныш! Блять! — этот дурачина пытается ещё что-то хрипеть, но я выверенным движением опускаю высоченный каблук прямиком ему на ногу, обутую в дерматиновую туфлю за сорок долларов. Хрипы сразу же прекращаются и переходят в подвывания. Когда клиенты превосходят меня по весовой категории, в ход идёт военная хитрость — Якопо научил. Когда я работал в «Раю» первый год, брат как раз вышел по УДО. Бить в колокола было уже поздно — ему надо было строить из себя примерного американского гражданина, дабы остаться на свободе, а мне — зарабатывать на хлеб с маслом.       — Будут приставать… — Якопо хмурится и засовывает руку в карман, — припугнёшь сукиных детей. С тех пор нож я креплю на внутренней стороне бедра — так, чтобы край высоких сапог закрывал рукоять.       — Да что ты? — в определённый момент удерживать эту брызгающую слюной свиноту становится просто неудобно, и я резким движением выхватываю лезвие, — А я скажу, что ты меня изнасиловал. У меня и ID есть подходящий — как раз на восемнадцать годков. Лезвие ножа плотно прижато к заплывшему жиром боку, поэтому бедняге остаётся только бешено вращать глазами да изрыгать проклятия. Якопо подсказал и нужный угол — как держать нож так, чтобы не навредить, а только напугать. Эффект неожиданности действует всегда безотказно — скулёж прекращается, и я могу спокойно заняться своим делом. Меньше минуты уходит на то, чтобы обшарить карманы пиджака и брюк. Пачка вонючего табака. Пачка Стиморол. Самая дешёвая «резинка». В бумажнике ожидаемо негусто — да и много ли может заработать в Даунтауне типичный офисный планктон? Зато счастливое семейное фото у таких типчиков всегда в наличии — жена-хохотушка и два белобрысых пацана.       — Чудесные детишки у тебя, папочка, — засовываю пустой бумажник обратно в карман и аккуратно застёгиваю молнию, — Аки агнцы перед закланием.       — Я тебя закопаю! — пара капель слюны попадает мне на лицо, но я и бровью не веду, а только надавливаю на рукоять чуть сильнее.       — Чуть не забыл. Камеры я заклеил, когда ходил подлить тебе пивка. Так что копы тебя на смех поднимут при любом раскладе. А теперь проваливай отсюда, —отнимаю нож, последний раз многообещающе прижав лезвие меж рёбер. Клиент с облегчением отшатывается, потирая жирные бока, и в два прыжка, удивительно проворные для такого большого тела, оказывается у дверей. Когда я граблю, мир будто откатывается назад, забирая с собой всё наносное и внешнее: звуки, запахи, голоса. После же привычная клубная какофония сразу наваливается сверху и немного оглушает. Не потерять лицо помогают заученные за пару лет движения: аккуратно вытереть лезвие о голенище, убрать нож в сапог, откинуть кудрявые волосы назад, завязать узлом.       — Пикнешь хоть что-то — костей не соберёшь, понял? — эта старая свинья уже и так достаточно напугана, но я не могу отказать себе в удовольствии немного дожать хотя бы в качестве компенсации за все издевательства, которые ежедневно терпят другие парни. Завтра подобный кадр может попасть в приват к Дилу или Эрни, и уж они-то ему не откажут: оттопырят свои тощие задницы и примут всё до последней капли, прижимаясь щекой к холодной стене и давясь проклятиями и слезами. Клиенты, предпочитающие идти до конца, обычно ебут тебя насухую: кряхтят, натягивают презерватив, и привет. Редкий уникум догадается хотя бы смочить руку слюной. Большинство выбирают более безопасный вариант и сливают в рот: долбят как заведённые в самую глотку, пока не начнёшь давиться. Есть и третья категория, мы называем их «халявщики» — тут достаточно и обычной дрочки в кулаке. Последнее время я опасаюсь, что о моих шалостях может прознать Джо. Обычно Дэнни, Дил, Эрни или Заика Пит отвлекают её от камер под любым предлогом. Всё остальное время Паучиха сидит в своём логове, носящем гордое название «кабинет» и следит за обстановкой в привате и зале. Не дай Боже кто-то нагрубит клиенту или свистнет выручку — и того, и другого у нас не слишком много. Поэтому то, что я проворачиваю в привате — абсолютно вне закона. Обычно за вечер я успеваю ограбить одного-двух клиентов максимум — сначала нужно хорошенько покрутить перед ними пятой точкой, поползать на коленях по барной стойке, позволить засунуть под бельё пару мелких банкнот. Потом следует продолжение банкета — опускаясь на корточки и грязно усмехаясь во весь рот, я предлагаю клиенту напиток, а затем дрочку в качестве десерта. Частенько, если пройдоха не слишком сговорчив, заменяю дрочку на отсос. В общем, тот ещё бег с препятствиями. Как только я вваливаюсь в общий зал и присаживаюсь, чтобы перевести дух и посмолить, из-за стойки вырастает Эрни, черноволосый валлиец. Пару лет назад он приторговывал швалью в Роу, а теперь обосновался тут — раздвигает ноги да помогает старине Питу разливать напитки. От Эрни несёт застарелым потом и немного гашишем — уже успел скурить косячок.       — Финита, Си Дам, — скорбным шёпотом объявляет Эдвардс, распластав своё тщедушное тело на стойке, — Она хочет с тобой побазарить. Уточнять, кто эта таинственная «она», мне без мазы. Я и так знаю, что моя карьера вора встала на паузу — Джорджия стоит в дальнем углу зала, нахмурив тонкие тёмные брови. Остаётся получить ответ только на один вопрос — какая крыса меня сдала. Протискиваясь мимо Паучихи в дверной проём, я тут же чую запах косметической пудры и лаванды. Джорджия обожает подобную химозину — видимо, думает, что этот старческий запашок прибавит ей возраста и значимости. В целом, о возрасте она могла бы и не беспокоиться — почти семнадцать лет жизни на улице ещё никого не украсили.       — Заходи быстрее, чёрт тебя подери! — получая ощутимый толчок чуть повыше поясницы, я быстро понимаю — злится. Ни дать, ни взять, паучье логово: в любое время суток в полуподвальном помещении царит полумрак, наспех покрашенные стены задрапированы тёмно-фиолетовой тканью, а ароматические свечи безуспешно пытаются заглушить многолетний запах плесени. Воздух вокруг влажный и очень сырой — зябко передёргиваю плечами, прежде чем дверь захлопывается у меня перед носом.       — Кинуть меня решил?! — запах пудры забивает носоглотку, когда Джорджия резко разворачивается, и кончики волос задевают моё лицо. Дальше события развиваются стремительно: цепкая рука с длинными ногтями вцепляется в моё горло, продираясь сквозь натянутые жилы. Хватая ртом воздух, я отчаянно дёргаюсь.       — Отпус-сти, с-с-сука… — задушенное «с» прорывается из глубин горла, но Джо не ослабляет хватки. Размашистым движением руки я уже выхватываю нож из голенища, и Солери вдруг отшатывается. Поступление кислорода возобновляется — я буквально чувствую, как расплавляются лёгкие.       — Убери свою ковырялку… — хмыкает Паучиха, и когда я медлю, продолжает, — и поговорим.       — О чём тут говорить? — огрызаюсь я, — Платишь нам жалкие гроши и требуешь, чтобы мы обхаживали эти мешки с дерьмом.       — Ты думаешь, что особенный, — кажется, это не вопрос, а утверждение, — Что достоин большего, а жизнь обошлась с тобой несправедливо, да? Бедный мальчик, — Джо вскидывает на меня карие глаза, которые из-за макияжа кажутся чуть раскосыми. Красная помада смазалась, а чёрный парик съехал на лоб. Наверное, лет десять назад она была красива.       — Правда в том… — продолжает Джо, неторопливо начиняя самокрутку вишнёвым табаком, — что все мы в этих трущобах примерно равны. Закончим где-нибудь в канаве, и никто даже не заметит, как откинулись. Будешь?       — Давай, — горло саднит, но я не отказываюсь — покурить-то так и не успел. Плотный дым с отголосками вишнёвого листа немного приводит мысли в порядок.       — Забористый, да? — Джо любовно поглаживает потёртый кисет кончиком указательного пальца и убирает в карман, — Подарок братца твоего. А Якопо-то времени зря не теряет.       — Короче… — Солери выпускает дым через узкие ноздри и, похлопав себя по объёмистым бёдрам, выдаёт, — подзаработать хочешь?       — И не проси, — отрезаю я и давлю окурок в пепельнице, — В прошлый раз я подменял Эрни, но чёртовы черномазые заявились, и…       — Не в клубе, — отмахивается Джо, вытягивая ноги в остроносых туфлях, — У меня для тебя есть работёнка. Недоверчиво прищуриваясь — обычно «подработка у Джо» означает частный выезд к клиенту из числа любимцев мамаши Мэй. Слава богу, спидозных оборванцев среди них нет, а вот типов со странностями хоть отбавляй. Однажды Дил по дурости поехал к одному «просто потанцевать». Вернулся с исполосованной спиной — рубцы заживали ни один месяц.       — Кстати, Дилан тебя заложил, — как бы между прочим роняет Джорджия, — Подглядывал, змеёныш. Припёрся сюда и как пёс ждал подачки. Ничего удивительного — О’Брайан всегда меня недолюбливал. До моего прихода в «Рай» его считали самым смазливым парнем в заведении — кожа цвета молочного шоколада и бутылочные глаза в сочетании с крепкой маленькой задницей и светлым короткостриженным «ёжиком» волос. Двигается он изящно и почти бесшумно, несмотря на высоченные каблуки — клиенты от этого млеют и всегда нет-нет да и засовывают в штаны лишнюю двадцатку «на чай».       — В общем, тут такое дело, — Джо шумно отодвигает ящик стола и, достав невзрачный чёрный пакет, резко встряхивает. Внутри разом слышится сухой, чуть подскакивающий звук — словно множество шариков бьются о двери своей пластиковой темницы, — Нужно загнать немного таблеток, сможешь? Так-так. Наркодилером меня ещё не нанимали.       — Почему я? — с Паучихой стоит держать ухо востро — нахлобучит ведь на раз-два, а потом скажет, что всё так и было.       — А кто? Дилан продаст мать родную ради денег, а мне нужен надёжный человек. Эрни… — Джорджия закатывает глаза и качает головой, — накурится так, что собственное имя позабудет. Дэни ещё зелёный совсем, получит ножовкой под рёбра между небоскрёбами, и поминай, как звали… Тут она права — глухие переходы и тупики между высотками в Даунтауне — то ещё местечко.       — От уплаты мзды я тебя освобожу, всё, что заработаешь в клубе — твоё. Выручку с наркоты поделим пополам, только одно «но» — в клубе не торговать. Идёт? Паучиха протягивает руку с накрашенными красным лаком когтями, и я, сделав вид, что глубоко задумался, рыщу глазами по тёмным стенам, ощупывая складки материи. Хромированный бок сейфа призывно блестит в самом дальнем углу — только руку протяни. В сознании тут же возникает образ Якопо: его медвежья походка вразвалочку, такая, что ступни немного косят к центру, зализанные назад волосы, старая мотоциклетная куртка с наполовину оторванным рукавом. Вспоминаю я и о его предложении грабануть Солери и свалить в закат, как парочка грёбаных Робин Гудов. Якопо всегда был любителем хвататься за призрачный, но заманчивый шанс. На большинстве своих афер он прогорал, как спичка, и эта рискованная затея может стать лишь подтверждением общего правила. В конце концов, расхожая байка о содержимом сейфа — лишь байка, и не более того. Джорджия, видит Бог, не прожженная бизнесвумен, но отлично знает, что трепаться даже о гипотетическом наличии денег в этом районе — значит копать себе могилу. За одно я благодарен брату — он лично допёр меня на своём горбу до восемнадцатилетия, попутно поймав пару пуль и загремев на кичу за грабежи и разбои. Теперь же чутьё подсказывало мне, что надеяться на родственные связи я больше не могу — если затея с сейфом не удастся, Якопо снова отъедет на нары, и кто знает, сколько ему дадут на этот раз.       — По рукам, — Джорджия широко улыбается и едва успевает запихнуть пакет обратно в ящик стола, как дверь широко распахивается.       — Чего это ты тут, братишка? — дверной проём слишком низкий для Якопо, и брат смешно нагибает голову к груди, дабы не задеть головой потолочную балку.       — За получкой пришёл. Пятница же, — кидая на Паучиху короткий взгляд, я делаю пару торопливых шагов в сторону выхода.       — И то правда! — Якопо размашисто ударяет ладонью прямиком в центр лба, — Ну что, Джо-Джо, идём? Ли уже сварганил для нас отменный ужин! Джо-Джо. Боже правый.       — Идём, — глупо подхихикивая, Солери поправляет корсет, отчего её внушительный бюст начинает колыхаться, как желе, — Бывай, малыш.       — И тебе не хворать. Стараясь не думать о том, что впервые в жизни сделал что-то в обход старшенького, я отправляюсь прямиком в гримёрку поправить макияж. Назойливое тиканье часов над входом напоминает, что смена в самом разгаре, и парад старых пердунов и трудовых эмигрантов продолжает сочиться сквозь гостеприимно открытые врата «Рая». POV Лео       — Одевайся и проваливай. В бесформенном нечто, распластавшемся на полу, сложно угадать человека, но, повинуясь приказу, масса собирается и, спустя пару минут, обретает точные очертания: вот нога с расплывчатым пятном синяка, вот шея с нечётким ободом от верёвки, вот спина, переломанная вздрагивающими лопатками. Вниз по позвоночнику тянется красный длинный след от человеческих ногтей. За окном смеркается, и лучше бы закончить всё до темноты: завтра в участок, и я не могу опоздать, тем более из-за шлюхи. Я всегда готовлю деньги заранее — незачем давать им повод себя обокрасть. Хотя, сказать честно, красть-то у меня особо и нечего — из фешенебельного дома отца в Санта Монике я ничего не забрал, и моя комната в особняке выглядит так же, как и в год поступления в Академию.       — Сумасшедший говнюк… — хорошо я её отделал. Особенно удачно получилась царапина на спине — словно красная лента обвязала плоть и утекла концами под одежду. За такие заявления я мог бы и добавить, но холодная ярость, заполнившая меня до краёв после известия о благотворительном ужине, уже схлынула. Желание ломать и крушить всё вокруг уступило место простейшей фабуле: выставить шалаву за дверь, прибрать в комнате, разогреть в микроволновке вчерашнюю пасту с анчоусами, закурить сигарету. После этого я уже мог бы позвонить отцу и голосом, преисполненным спокойствия, заверить его, что приеду в отчий дом. В костюме и с галстуком, с уложенными на правый пробор волосами, как любит мама. С идеальной выправкой офицера полиции, которая так нравится отцу. И даже не забуду захватить букет вонючих пионов для Лидии, нашей младшенькой. Несмотря на все вышеперечисленные атрибуты, помпезный ужин, призванный склеить нашу семью, предсказуемо обернётся катастрофой. И ни один, даже до тошноты идеальный День благодарения не сможет исправить недоразумения, коим мы становимся, стоит нам собраться вместе. Родриго Грилло приехал в США в начале семидесятых. Как и многие, он бежал от несправедливости и бедности, которые на родине разрослись до каких-то поистине вселенских масштабов. Отец был амбициозен до смешного — сейчас, попыхивая сигарой у камина, он любит шутить, что тридцать лет назад добрался бы до Америки и в трюме корабля, завернувшись в звёздно-полосатый флаг, дабы доказать своё приверженность идеалам демократии и равенства. Благо, язык у папаши всегда был подвешен отлично — казалось, он мог втюхать любому зазевавшемуся тупице что угодно, даже снег зимой. Этот талант скоро нашёл применение: отец получил должность менеджера по продажам рекламы в компании Coldrett Advertising. Фортуна ему благоволила — дети бэбибумеров пятидесятых как раз вошли в «покупательский» возраст. Технологический прогресс позволил собирать гораздо больше данных о потенциальных клиентах, и результат не заставил себя долго ждать — к началу восьмидесятых Америка вступила в рекламный парадайз. Пока отец делал квартальный план продаж, моя мать, Кэйтлин Колдретт встретила своё совершеннолетие, надела джинсы-клёш одновременно с Джейн Биркин и влюбилась по уши. Каждый Божий день она как бы невзначай проходила между рабочего места Родриго, потом рассказывала своему отцу, Кевину Колдретту, об успехах талантливого новичка. Однако мой дед, очевидно, очаровываться не привык, и повышение отец заслужил только после того, как пара клиентов из числа «денежных» удвоили свою выручку. Ему невероятно везло и дальше — за несколько лет он получил не только тёплое кресло директора фирмы, но и руку моей матери, украшенную, как подобает, крупным прозрачным бриллиантом огранки «кушон». К тому моменту дед окончательно отошёл от дел и ударился в политику, что, конечно же, не могло ускользнуть от зоркого глаза отца. Кэйтлин добродушно списывала его желание участвовать в депутатской кампании на природное любопытство и желание подставить плечо. На деле же отец превратился в «губку» — с такой жадностью он впитывал всё, что мог разузнать сначала об избирательной гонке, а затем и о работе Сената, вплоть до подковёрных интриг. Пока мать ворковала над моей колыбелью, отец неожиданно для всех отказался от должности в Coldrett Advertising — все активы достались Сэм Колдретт, моей тётке, энергичной блондинке с ниткой фамильных жемчугов на шее. Брак родителей дал трещину почти сразу — от напряжённой работы в Сенате отец становился всё раздражительнее. Более того, дед Кевин резко сдал, и надо было ковать железо, пока горячо — другими словами, баллотироваться. Баллотировка — самое ужасное воспоминание моего детства. Демократы и республиканцы схлестнулись в решающей схватке, а моя мать получила первую пощёчину. Отцовская ладонь разрезала воздух, и раздался сухой хлопок. Мать охнула и сразу побежала прикладывать лёд — фарфоровая кожа (это в Калифорнии-то) всегда была предметом её особой гордости. Потом отец будет извиняться и притащит в гостиную охапку садовых пионов — такую огромную, что пятилетний я насилу смогу её обхватить. Через несколько недель мать узнала, что снова беременна. Сестра родилась аккурат под Рождество, и вместо игрушечного Роллс Ройса я получил противно пищащий свёрток. «Нечто» в свёртке было красным, сморщенным и странно пахнущим — смесь детской присыпки и молочного коктейля Баскин Робинс. Лидия — только мой чокнутый папаша мог подобрать такое нелепое имя для двухдневной девочки в розовых лентах и кружевах. С рождения он налепил ей на лоб знак отличия «любимая дочь», и младшенькая беззастенчиво пользовалась этим. С годами этот знак приобрёл вполне осязаемые формы и превратился в частную школу, каникулы в Малибу, семестр в NYU и даже в новенький белый «мерс», шуршащий сейчас шинами по подъездной дорожке.       — Лелло! Лидия темноволосая и кареглазая. Я, как выражается отец, «порода Колдреттов» — обладатель светлой кожи, волос, а также голубых глаз, похожих на стоячие водоёмы.       — Папочка окончательно спятил! — весело рапортует сестра, выгружая пакеты из багажника, — Хотел, чтобы ты напялил на ужин в честь Дня благодарения свою ужасную форму! Иногда я думаю, что она живет в Bloomingdales.       — Я взяла на себя смелость прикупить тебе костюмчик, — продолжая тараторить, Ли выдвигается в дом, балансируя на шпильках Джимми Чу, — итальянская шерсть в «ёлочку», просто прелесть!       — Ты отлично знаешь, что мне это не по карману, — с тех пор как я стал жить отдельно, денежные вливания в мою персону резко прекратились. Теперь отец достаёт меня из-за пазухи только по большой надобности: иногда мне кажется, что он порекомендовал меня к поступлению в Академию только по одной причине — в семье должен был появится человек «из народа», не обременённый деньгами и властью. Сестра поднимает на меня удивлённые глаза, словно я поведал ей, что доллары, оказывается, не падают с деревьев прямиком в её раскрытый кошелёк от Кэлвина Кляйна.       — Считай, что это подарок. Господи, ну и бардак у тебя! — Ли подцепляет носком туфли вчерашнюю Los Angeles Times, — Не гостиная, а приют для бездомных! Я тут же накалываю на вилку анчоус и отправляю в рот — так не будет надобности поддерживать разговор. Ещё пару лет назад мать пыталась, по её собственным словам, «навести красоту», но не преуспела — в конце концов моя ненависть к разного рода финтифлюшкам всё равно взяла верх над американским стилем. Я относился к этим потугам «устроить мою жизнь», с долей необходимой иронии: ей нужно было чем-то себя занять, пока отец работал, играл в гольф или возил своих многочисленных любовниц на выходные в Беверли-Хиллз. В подростковом возрасте я особенно их ненавидел — эти размалёванные куклы из частных клубов всегда были у отца на коротком наборе.       — Папа хочет, чтобы этот ужин стал началом чего-то нового, понимаешь? — продолжает Лидия, разглядывая свои наманикюренные пальцы, — И чтобы без сцен. Я усмехаюсь — что-то подобное он заявил мне в день моего восстановления на службе. «Хочешь пробивать себе дорогу в управлении — пожалуйста, но чтобы больше без эксцессов. Мои оппоненты только и ждут, как подпилить сук, на котором сидит семья Грилло!» Я бы с радостью взял бензопилу и спилил это гнилое дерево сам, папочка.       — Проводи меня, — Лидия протяжно зевает и прикрывает рот ладонью, — и проветри, гнилью воняет. Кончики её ногтей сияют в свете ламп розово-золотым — вот-вот схватят меня за горло и затащат обратно в семейную обитель, выдрав кусок плоти в качестве компенсации.