Убийцы боли

POV Томас       — Эй, а деньги?! — я несусь по лестнице мотеля «Сладкие грёзы», на ходу подбирая портки и перепрыгивая через три ступеньки. По углам здесь воняет дешёвым клубничным лубрикантом и какими-то благовониями по доллару за штуку. Татьяна, русская женщина без возраста и по совместительству владелица этой богадельни, отчего-то считает, что этот запах должен перебить всю ту вонь, которую источают старые матрасы в пятнах мочи и спермы, липкие бокалы с отколотыми краями, керамические писсуары с серым налетом на ободках.       — Поздняк, малыш Тоби, — я притормаживаю у самого выхода, схватившись рукой за дверной косяк, но от мерзавца уже и след простыл. Семидесяти долларов как не бывало — сорок клиент отдал за койку, а оставшиеся тридцать должен был заплатить за мою задницу.       — Теперь Си с меня три шкуры спустит, — при мысли о сутенёре спину обдаёт колкими мурашками — безусловная реакция любой провинившийся «дырки» на неминуемый гнев своего хозяина.       — Я сколько раз тебя учила — деньги вперёд. Корд (или как принято среди клиентов — Корделия) постукивает согнутым указательным пальцем по лбу. Длинный ноготь, накрашенный ярко-голубым лаком, отзывается глухим цоканьем.       — Да знаю я, знаю… — «отключаться» наедине с клиентом тоже не следует, но я временами не могу побороть себя, и пока эти укурки из высоких башен Даунтауна долбятся в мою задницу, уношусь к солёному Лигурийскому побережью, минуя выжженные равнины Техаса — туда, где по уверению социальных работников, и родился. Как меня занесло в Эль-Пасо, в детский дом при церкви Святого Франциска, толком никто не знал. Обнаружили меня на крыльце, в огромной коробке из-под конфет «Рэффи Блотс». Коробка эта, вестимо, была подобрана на задворках кафе «Радж», потому что ещё хранила манящие запахи продовольствия. В коробке, помимо меня, была обнаружена бумажонка, гласящая «Томас, 1 июня 1976г». Так я сделался Томасом. За неимением настоящей фамилии, пришлось довольствоваться производным «Раджи», которое было образовано от названия того самого кафе. Подобрала меня Анита, старшая воспитанница, которой едва минуло восемнадцать. Каждый Божий день старшие девушки совершали один и тот же маршрут: мимо запылённого парка Вашингтон к магазину «Дэйри Ло» — за свежим молоком и плюшками, смазанными маргарином.       — Ой! — проведя почти всю ночь за прослушиванием автомобильных гудков, я, как рассказывали, даже не расплакался, услышав этот громкий возглас. Захныкал только один раз — когда пришлось покинуть коробку раз и навсегда. На дворе стоял удушливый июнь семьдесят седьмого — мне едва минул год. Никого, впрочем, не интересовало, почему я вдруг оказался в детском доме — найдёныши тут появлялись регулярно и были самого разного возраста. Отцы и матери редко возвращались за своими детьми, даже если в начале желали оставить их только на время — многие стояли на грани лишения родительских прав, не выдерживали долгих судебных тяжб, и в конце концов оказывались в тюрьме или на границе в ожидании депортации в Мексику. Детдом кишил латиноамериканцами, и я, со своими светлыми волосами, глазами и кожей, смотрелся диковинкой. Анита не давала спуску никому, кто специально или ненароком хотел задеть меня — её бойкая испанская речь звучала то тут, то там, когда она пыталась разнять очередную драку или прекратить оживлённый спор. Став старше, я за такую защиту был только благодарен — многие воспитанники, не встречая поддержки, слишком рано отращивали зубы и когти. В восемь лет я начал активно штудировать Слово Божие. У меня даже имелся собственный молитвослов — крошечная книжечка в тёмно-зелёной бархатной обложке с красной «корочкой». С этой книжечкой полагалось возносить молитву Господу — каждое утро и каждый вечер я исправно становился на колени в изголовье кровати и с пылом читал «Дева Мария, благодати полная…». В конце молитвы я обязательно благодарил всех, даже сестру Джанет, грозную преподавательницу латыни, которая отходила меня линейкой по пальцам за незнание спряжения глагола taceo. Перед молитвой и отбоем воспитанникам полагалось драить пол, а затем натирать скрипучие половицы воском. Те из нас, кто хоть раз этим занимался, искренне недоумевал, для чего так усердствовать — уже к вечеру следующего дня от масляного блеска не оставалось и следа. Десятки ног, по сто раз бегающие по лестнице в спальню, то вверх, то вниз, сводили на нет все наши усилия. О том, чтобы отказаться от работы, и речи не шло — дерзнувший наказывался ранним подъёмом и дополнительным возношением хвалы Господу нашему, Иисусу Христу. В субботу, единственный день без рабочей повинности, мы все как один прилипали носами к стёклам на втором этаже. Дышать приходилось через рот, и от этого окна запотевали и становились полупрозрачными. Суббота была особенным, счастливым днём — днём «смотрин». Первым делом со второго этажа полагалось следить за подъездной дорожкой, ведущей к церкви: по номеру подъезжающей машины мы пытались угадать, из какого штата пожаловали очередные усыновители. Затем, согласно процедуре, следовал «тур» по комнатам: кухня, детская спальня, игровая, спальная старших воспитанников, учебные классы. Личные вещи перед каждым таким показом мы аккуратно раскладывали на тумбочках — зубная щётка, вытянувшись по струнке, соседствовала с линейкой и карандашом. Казённая школьная форма должна была быть аккуратно сложена ровно по центру клетчатого, жутко колючего одеяла. Дальше начиналась уже настоящая игра.       — Мальчики, это мистер и миссис Дейл. Выпрямитесь, дайте на вас взглянуть.       — Сегодня Мейсоны приезжают. Уберите кровати и причешитесь как следует.       — Лоуренсы — последний шанс для некоторых из вас. Никаких дополнительных разъяснений не требовалось — все знали, что попасть в приёмную семью с каждым годом всё сложнее. «Кульки», следуя негласному правилу, усыновляли охотнее — эти «чистые листы» воспитывать будущим родителям будет гораздо проще. Старшие, проведя в этой системе всю свою жизнь, уже особо не надеялись на чудо усыновления и только подтрунивали, смотря на дрожащие губы и коленки младших детей, когда очередной несостоявшийся родитель отчаливал ни с чем. Тем удивительнее был сентябрь девяносто второго года — мне уже исполнилось шестнадцать лет, и знакомое шуршание шин за окном давно не вызывало прежнего волнения. Волнение было делом дошколят и младших школьников, разучивающих свои первые молитвы, дабы впечатлить благостью потенциальных «предков». Я свои шансы упустил — несколько раз меня возвращали к порогу церкви Святого Франциска из-под временной опеки. Единственное отличие — в тот раз спасительные стенки картонной коробки отсутствовали, поэтому пара чувствительных затрещин от матери-настоятельницы стали скорее правилом, чем исключением.       — Томас, поди-ка сюда, — сестра Джулс, пухлая девушка с кудрявыми волосами, прохваченными белой косынкой, поманила меня рукой, — смотри. Я, нехотя отставив гитару, поплёлся за ней по коридору. В узкой полоске приоткрытой двери директорского кабинета виднелась нежно-розовая, явно женская рука, усеянная плеядой золотых колец. На стуле рядом мялась сухопарая, невзрачная фигура. Мужчину в ней выдавала только чёрная шляпа-котелок.       — Это Гризманы, — шёпотом рапортует сестра Джулс, прижимаясь щекой к двери, — приехали из Германии. Говорят, просто жуть какие богатые!       — Мне-то что? — я недоуменно смотрю в её добродушное лицо, пытаясь понять, куда идёт дело.       — Смотри внимательнее, дурень! Прищурив глаза изо всех сил, я наконец понимаю, из-за чего весь сыр-бор — потёртая папка с наклейкой «Раджи, Т.» на столе директора говорит только об одном — кажется, я наконец-то стал «золотым телёнком». Бюрократическая спираль закручивается всё туже, и из-за многочисленных проволочек у меня идёт кругом голова уже через две недели. Гризманы всё сносят с непоколебимым спокойствием. Рука Гертруды Гризман, встретившаяся наконец с моей сухой ладонью, прохладная, а рукопожатие — энергичное и уверенное.       — Не волнуйся, милый, — щебечет она, распространяя повсюду запах «Шанель №5», — это всё просто необходимый шум. Её муж, суетливый немец по имени Густав, здороваться не спешит. С десяти утра он с завидным упорством звонит во все нужные инстанции, а через несколько месяцев, когда дело близится к завершению, одним звонком бронирует баснословно дорогие билеты на рейс «Эль-Пасо-Лос-Анджелес». Я, честно признаться, был только рад такому стремительному развитию событий — в последние недели жизнь в детдоме стала совсем невыносимой. После обеда я теперь прогуливал занятия и прятался под раскидистой яблоней в парке Вашингтон — боялся, что в ЛА меня доставят в лучшем случае в спичечном коробке. Старшие ребята, которые ещё недавно были мне друзьями, использовали любой случай, чтобы отомстить за мою неслыханную удачу — где это видано, усыновление на семнадцатом году, да еще и в «higher class»?! Когда не удавалось ускользнуть, отбивался я от нападок вяло, считая дни до долгожданного отъезда. Даже зачёркивал их красным маркером в календаре. Спираль распрямилась зимой того же года — под Рождество я обнаружил себя в калифорнийском жилище Гризманов — ковёр в холле такой белый и мягкий, словно я ступаю по сахарной вате, а посреди заднего двора голубеет двадцатиметровый бассейн — невиданное ранее мной роскошество. Гертруда отводит мне комнату рядом со своей спальней: тридцатиметровое, залитое солнцем пространство с собственной маленькой душевой. Я больше всего полюбил гулкую тишину чердачного помещения: растянувшись на полу и устремив взгляд вверх там можно было наблюдать красно-оранжевые рассветы и лилово-золотые закаты. При должной сноровке и на крышу выбраться — раз плюнуть. Гертруда страдала бессонницей — маленькими пузырёчками с мелатонином была заставлена вся полка в ванной комнате. Каждый день, в одиннадцать вечера, мне полагалось приносить в её спальню высокий стакан воды Эвиан и парочку белых таблеток. Ей уже перевалило за тридцать пять, но почти каждый вечер она просила меня читать ей вслух. По-детски отклячив нижнюю губу, она долго выбирала книгу, скользя пальцем по «корешкам». Утро «после» я запомнил даже слишком хорошо: потолок в её огромной спальне был усеян идиллическими изображениями пузатых херувимов, на ручке двери висел небесно-голубой халат из китайского шёлка да мои драные джинсы.       — Проснулся, милый? — как ни в чём не бывало, Гертруда накинула халат на голое тело и продолжила, — Я попрошу Инес приготовить нам чего-нибудь вкусненького. Инес, пожилая афроамериканка, была абсолютно слепа и глуха ко всему, происходящему в доме. Внезапно появившийся приёмыш стал всего лишь ещё одной милой странностью её работодательницы. Вопрос, почему новоявленный сын рано утром выходит из спальни своей, якобы, матери, её тоже мало интересовал. Дело-то хозяйское. Сейчас я спрашиваю себя, когда же я потерял бдительность? Может быть, виной всему были каникулы в Малибу, и мягкая рука моей новоявленной матери, которой она аккуратно оправила мои задравшиеся плавки? Или, может быть, канун Рождества в девяносто четвёртом: я впервые увидел не только Альпы и снег, но и абсолютно голую грудь Гертруды — она загорала на шезлонге, вытянувшись, как кошка. Густав, казалось, не возражал да и вообще особого участия в нашей жизни не принимал: явившись домой поздним вечером, он хватал из всегда полного холодильника бутылку пива и шествовал в кабинет. В кабинете он и спал, укрывшись пиджаком. Когда я исправно посещал её спальню, Гертруда была мила со мной и даже услужлива: каждое утро меня ждал свежий завтрак и очередной сюрприз: красный Фендер коллекционной серии или потрёпанная книга из букинистического магазина на Мелроуз стрит. Я точно знал, что каждая из них стоила целое состояние — часто слонялся в одиночестве по окрестностям, пока Гертруда нежилась в бассейне, а Густав был в очередной берлинской командировке. Как только я пытался «откосить» от своих новых обязанностей, Гертруда поднимала на лоб очки Рэй Бан в анималистичной оправе и, грозя мне указательным пальцем холёной руки, говорила:       — Бог наказывает нас за неповиновение родителям, милый, — она редко называла меня по имени, каждый раз придумывая очередное благозвучное прозвище, — пожалуйста, не огорчай меня. Вместе с ночными визитами к матери, участились и боли в животе. В детском доме многие из нас недоедали — монастырский рацион из серого хлеба, молока и чашки бульона сложно было назвать сбалансированным и хоть сколько нибудь разнообразным. Приехав в ЛА, я обнаружил себя посреди удивительного мира пищевых излишеств. Теперь мой рацион почти не контролировался — газировка текла рекой, а конфеты поедались просто в астрономических масштабах. Я хоть и старался, но с трудом мог это контролировать. Разве что Инес иногда удавалось подсунуть мне полноценный обед — картофельное пюре с горошком и отварной говядиной или салат из помидоров и фасоли, пара отварных яиц и горстка орехов кешью. От незнакомой еды меня часто выворачивало в уборной, но желание разнообразия и новизны было сильнее возможной боли. Скоро я обнаружил, что боль необязательно терпеть — на полочке в ванной всегда была парочка пузырьков с обезболивающими — к бессоннице Гертруды прибавилась ещё и мигрень, и она часто проводила послеполуденные часы в постели, водрузив на лоб завёрнутый в платок лёд. В один из таких дней я предпринял попытку побега через окно на втором этаже — водосточная труба, которую я обхватил коленями, была холодной и мокрой: руки беспрестанной скользили и норовили соскочить. К обезболивающему в тот день я добавил пару таблеток снотворного — Гертруда глотала их горстями и не заметила подвоха. Это дало мне несколько часов форы — хватило, чтобы покидать в рюкзак то, что я считал истинно своим — самый простой комплект одежды, гигиенические принадлежности, тёмно-зелёный молитвослов. Также мне удалось умыкнуть из холодильника копчёный рулет, большую грушу и пару кукурузных лепёшек. Гертруда не удосужилась потратить и минуты времени на расширение моего кругозора, поэтому в огромном городе я чувствовал себя неуютно. Денег, скоплённых со школьных обедов, хватило в обрез на койку в даунтауновской ночлежке. Воровать я был не приучен, поэтому сама мысль о том, чтобы умыкнуть деньжат перед побегом, не приходила в мою дурную голову. Быстро стало понятно, что возможности заработка для несовершеннолетнего весьма ограничены. Какое-то время я раздавал на улицах листовки и трудился мальчиком на побегушках в продуктовых — разгружал грузовики, таскал ящики с фруктами, фасовал выкладку на складе. Пару раз у меня мелькала мысль сунуться в один из госцентров по работе с подростками или позвонить на местный телефон доверия — в конце концов, жизнь у Гризманов была не так уж плоха — по крайне мере, я ни в чём не нуждался. Жизнь же на улице сразу ставила тебя в заведомо уязвимое положение и заставляла испытывать недостаток в элементарных удобствах: даже поссать не у всех на виду стало целым квестом. Появление Си Си на горизонте было вопросом времени — мутные типки, подобные ему, только и делали, что рыскали вокруг социальных и молодёжных центров — выискивали очередную заблудшую душу. Мы познакомились случайно — было уже поздно, и я ошивался у местной забегаловки — фаст-фудной «У Эрла». Жратва у него была более чем посредственная, но зато под конец дня хозяин выносил непроданные хот-доги с вялыми сосисками и бесплатно раздавал местным бродягам.       — Как тебя звать? — спросил Си, поэтично попыхивая сигаретой. Я ответил не сразу, а только пялился на него во все глаза — в Эль-Пасо таких персонажей было не сыскать.       — Нравится одёжка? — прикид у него был и правда зачётный, хоть и немного устаревший. Ярко-фиолетовая рубашка и жёлтые брюки с кушаком выгодно оттеняли тёмную кожу и кудрявые волосы, — Вижу, что нравится. Звать-то тебя как?       — Т… Тоби, — непонятно зачем я изменил одну из букв своего имени, и очень скоро оно стало моей официальной «панельной» кличкой. В Даунтауне и его окрестностях меня стали звать именно так. Зарабатывать на мне было довольно легко — клиенты тащились от одного только внешнего вида. В почти девятнадцать лет я едва тянул на пятнадцать, весу во мне было килограммов пятьдесят, не больше. Клиентам нравилось, что я был очень покладистым и почти никогда не торговался — все переговоры велись только через Си.       — Держи тридцатку, — голос Корделии выдернул меня из воспоминаний, как зацепившийся за одежду репей, — Не хочется, чтобы Си Си пересчитал тебе все кости.       — Спасибо, — в животе образовалась почти осязаемая пустота. Со всей этой беготнёй я совсем забыл об ужине, — Двинем к «Эрлу»?       — Прости, зайка, сегодня без меня, — Корд встал и, отряхнув задницу, двинулся вверх по лестнице, покачивая бёдрами из стороны в сторону, — Пойду-ка отработаю. POV Итан       — Давай-ка повторим, — Вик зацепляет указательным пальцем чулки в сетку, плотно обтянувшие её бедро, и задумчиво оттягивает, — Ну-с?       — Осмотреть помещение, — я загибаю один палец на правой руке, чувствуя себя немного глупо, — попытаться запомнить все аварийные выходы, если таковые имеются.       — Ага, — Виктория одобрительно кивает и вытряхивает сигарету из пачки, — Что ещё? Мы припарковались на задворках Даунтауна, в непосредственной близости от Лейн стрит, которая берёт своё начало между небоскрёбами и уходит концами в самые непролазные дебри Лоу. Мы уже неделю колесили по району и его окрестностям, без толку суясь то в один, то в другой заштатный бар. Обедая быстро остывающими бургерами, часто спорили до хрипоты: я налегал на то, чтобы поездить ещё, Вик отчего-то была свято уверена, что первым делом стоило проверить «Потерянный рай», что на Пятой улице. Все забегаловки, на которые мы возлагали свои надежды, оказывались девственно чисты — ни одного репутационного пятнышка, лицензии на алкоголь в полном порядке, никаких несовершеннолетних.       — Придумать достоверную легенду. И не слишком налегать с расспросами, — я загибаю средний палец и, закусив сигарету уголком рта, спрашиваю ещё раз, — Ты уверена….?       — В чём? — Вик встряхивает волосами, отчего серьги-кольца в её ушах покачиваются, — …что хочу шататься по этой помойке, разодетая, как последняя шлюха?! Конечно, уверена! Она смотрит на меня в упор и многозначительно говорит:       — Запомни, себе подобным всегда доверяют больше. И самое важное — не теряй времени. Чем скорее ты найдёшь информатора, тем лучше. И ещё одно, — Виктория одними глазами указывает на кобуру, — далеко не убирай…       — Но и не выпячивай, — заканчивая фразу, я щурюсь, силясь разглядеть в гудроновой тьме хоть что-то, но тщетно — единственными маяками служит пара-тройка неоновых вывесок. Вдоль заброшенных зданий и полуразрушенных бытовок то тут, то там кучкуются стайки бомжей, выпрашивающие у редких прохожих мелочь.       — Дряное местечко, да? — хмыкает Виктория, поправляя крошечный топ и стирая пятнышко туши, оставшееся под глазом, — Я пойду вдоль Лейн, поболтаю с местными секс-работницами, может чего разузнаю. А ты иди сразу в «Рай», закажи выпить, осмотрись.       — Понял, — спускаясь по маленькой, усеянной окурками лестнице, я дёргаю за ручку двери и тут же проваливаюсь в ничем непримечательное помещеньице. Таких заведений куча по всей Америке. Вне зависимости от штата или города контингент тут всегда одинаковый: замученные тяжёлой трудовой жизнью роботяги, эмигранты да мелкие офисные клерки, для которых подхватить гонорею не так страшно, как расстаться с лишней копейкой из своего и так скоромного заработка.       — Я тебя тут раньше не видел. П-приезжий? — с ходу заявляет мужик за барной стойкой, протирающий мутные бокалы. В отличие от молоденьких танцоров, которых можно было отличить по обнажённым торсам и обрезанным сильно выше колена шортам, этому экземпляру уже давно перевалило за сорок.       — Приехал из СФ по работе. Плесни-ка мне Джеймсон.       — On the rocks — пять долларов, безо льда — три, — хмуро бормочет бармен и протягивает руку — явно ждёт деньги вперёд. Мда, Алиса Кэролла из такой негостеприимной Страны чудес давно бы сбежала.       — Не очень идут дела, да? — осторожно осведомляюсь я, отпивая виски и осматриваясь. Посетителей пока мало, а те, что есть, уже порядочно нахлестались самым дешёвым пивом из бара.       — Не жалуемся. Шоу начнётся в двенадцать, — со знанием дела говорит бартендер, замечая мой блуждающий взгляд. — Сегодня все наши мальчики выступят. Хозяйка отчего-то решила, что хорошо бы их… Кто эта хозяйка, я предпочитаю не расспрашивать, дабы не вызывать подозрений. Аварийных выходов два: один у приват-зала и ещё один рядом с потасканной дверью. Табличка на двери гласит «Д.С». Буква «С» знатно покосилась и сиротливо свисает вниз, пронзённая металлическим шурупом.       — …в соседние клубы копы зачастили, но у нас всё чин чинарём. Звать-то тебя как?       — Этан, — идея использовать итальянский вариант своего имени не кажется такой уж дурацкой. Осторожность не повредит.       — Пит! Где тебя черти носили, старый ты пройдоха?! — группа мальчишек-танцоров неожиданно распадается, и самый высокий из них, довольно уверенно балансируя на каблуках, подходит ближе и сразу же опускает локти обеих рук на вытертую барную стойку, довольно бесцеремонно задевая меня плечом, — Изоленту и сигареты гони!       — Незачем так орать, Д-дам! — тут же вспыхивает в ответ Пит, немного заикаясь, — Уже и отлить нельзя!       — Отлить-то м-можно! — кривляется кудрявый мальчишка, довольно точно передавая манеру речи и заикание, — Но после моей смены, чёрт тебя дери! Или дождись, пока Эрни притащит свою валлийскую задницу за стойку. Вот тогда и вали на все четыре стороны!       — Ладно-ладно, только не шуми, малец… — парень и правда очень молод, чуть за двадцать. Его появление в зале сразу привлекает уйму непрошеного внимания — сальные, откровенные взгляды прибывающих мужчин без конца окунают его в похоть с ног до головы, как в масло. Тёмные миндалевидные глаза в обрамлении длинных ресниц смотрят настороженно — по сторонам, и чуть снисходительно — на всех окружающих. Широкий росчерк подбородка и смелые мазки скул обрамляют полные губы и крупный нос с горбинкой. Забранные наверх волосы обнажают острые провалы ключиц и небольшие уши с розовыми мочками. На веках, играя и переливаясь, блестит золотая краска. Кажется, ещё вчера нежное, ничем незамутнённое очарование юности играло между чертами этого лица. Сегодня оно уже ушло, уступив место подозрительной складке между бровями, упрямому подбородку и чуть нервной, подрагивающей манере разговора, обильно присыпанной ругательствами.       — Дамиано! — из-за тяжёлой ширмы пурпурного цвета показывается черноволосая встрёпанная макушка, — Дуй сюда, десять минут до выхода!       — Да иду я! — Дамиано прихватывает со стойки рваную пачку сигарет, моток изоленты и нетерпеливо дёргает канцелярскую резинку, удерживающую волосы на затылке — они, радуясь нечаянной свободе, тут же рассыпаются по плечам. На сцене уже зажглось нехитрое освещение, и тёплый жёлтый свет рассыпал по кудрям коньячные отблески. Завитки чуть подрагивают, когда парень поспешно уходит прочь, чеканя каблуками каждый шаг. Время подбирается к двенадцати, когда небольшие группы мужчин, до этого рассредоточенные по залу, прибиваются поближе к сцене и барной стойке. Воздух, и так тяжёлый и плотный, становится наэлектризованным и разом пропитывается алкогольными парами, запахом мускуса и нетерпения. Первый парень (тот самый, черноволосый из гримёрки), сразу срывает шквал аплодисментов и улюлюканья.       — Давай, Эрни! — вопит толстяк в кепке Yankees набекрень, прикладываясь к бокалу с пивом, когда цветастая женская блузка летит на пол. Руками Эрни ловко обхватывает шест и, покачивая бёдрами, плавно обходит его, оглядывая толпу. Он явно накурен, и прилично. За Эрни на сцену выходит невысокий, но ладно скроенный парень в чёрной сбруе на голой груди и маленьких бархатных шортах. Мужланы-мексиканцы, набравшись под завязку, кричат «Дил!» или «Брайн О!». Так и норовят зацепить парня и засунуть ему за пояс пару мятых «зелёных». Тому явно нравится повышенное внимание: на остром лице с высокими скулами почти сразу обозначается широкая улыбка. Всё ещё улыбаясь, Дил ложится прямо на стойку и делая несколько широких махов ногами, обутыми в босоножки на высоких каблуках, сыто вытягивается во весь рост и под всеобщее ликование позволяет Эрни поставить себе на живот рюмку текилы. Не поморщившись, Эдвардс (судя по шепотку в толпе, это то ли его фамилия, то ли прозвище) слизывает с руки соль, досуха высасывает лимон и, наклонившись к пупку Дила, прихватывает рюмку губами и, резко отклонившись назад, опрокидывает её в рот. Люди вокруг неожиданно затихают, заглохнув на восторженной ноте.       — Как настроение?! — звонкий голос раздаётся где-то слева, и я по инерции поворачиваю голову вместе со всеми, — Готовьте бабки, мальчики!       — Танцуй! — кричит сзади подвыпивший голос с акцентом, — А не выделывайся! Уголок пухлых губ нервно дёргается к впалой скуле, и только — в следующую секунду Дамиано резко разворачивается и смотрит поверх голов. Былая мальчишеская угловатость вдруг куда-то уходит, когда он обхватывает шест ногами и неожиданно ловко перебирая крепкими руками, оказывается почти под самым потолком. Ещё через мгновение — широко разводит ноги, делает медленный разворот и, смыкая голени вокруг шеста, остаётся висеть вниз головой. На секунду мне становится страшно, что мальчишка сейчас сорвётся, но не тут-то было. Под одобрительные возгласы «Си Дам!», он мягко приземляется на руки и, сделав стойку, усаживается на сцену, как ни в чём не бывало.       — Раздевайся, паршивец! — зычно орёт всё тот же здоровяк в помятой кепке Yankees. Дамиано стаскивает рваную майку через голову, обнажая вычерченный торс и острые соски, заклеенные чёрной изолентой. На правом боку навсегда въелось в кожу изображение распятого Христа, светло-зелёное из-за падающего света. Опускаясь на колени, танцор отводит бёдра назад, но лишь затем, чтобы медленно подползти к краю сцены и лечь на спину, широко разведя колени. Один представитель категории «клерк» бросает несколько мятых банкнот ему на грудь. Плотоядно облизнувшись, Дамиано подмигивает щедрому посетителю и, предварительно запустив правую руку в блестящие боксёры, резко подаётся тазом наверх. Замученный кадр с землистым лицом, впитавшим синее излучение, очевидно, очень доволен и опускает ещё тридцать долларов в мой пустой бокал.       — Хочешь станцую для тебя в привате, сладкий? — вкрадчиво мурлычет парень и, быстро запуская проворную руку в стакан, прячет деньги в сапог. Что-то знакомое чудится мне в его голосе, в мягком, едва заметно свистящем «honey». Янтарные блики в волнистых волосах продолжают покачиваться, когда он решительно стискивает лацканы дешёвого пиджака, и обалдевший офисный планктон отправляется в дальнюю комнату, чтобы в очередной раз раскошелиться. Когда время подходит к двум часам, шоу заканчивается, и я уже точно знаю, чем порадовать Викторию. Кажется, я нашёл своего информатора.