Убийцы боли

POV Якопо Дамиано постоянно голоден. Дамиано всего четыре, он постоянно плачет и хочет к маме. Я зло шепчу, что мама не вернётся, не вернётся почти наверняка, потому что миграционное законодательство США хоть и имеет множество лазеек, до некоторых нарушителей лапы закона всё-таки неизбежно дотягиваются. Дамиано мёрзнет, потому что в общежитии опять вырубили отопление, и дабы хоть как-то уберечь его, я надеваю на маленькие ножки свои перчатки. Через пару дней наша соседка, миссис Новак, насмотревшись на эдакое безобразие, вручит мне пару детских носков. В Фарго зимы невероятно холодные — на прошлой неделе температура опустилась до рекордных -18. Дамиано часто простужается, как все маленькие дети, и я покупаю NyQuil Cold, шаря по карманам в поисках пятаков. Брат снова плачет, канючит на одной ноте, причудливо мешая английский со смазанным итальянским. Мне шестнадцать, и я бьюсь головой о стену нашей комнаты в общаге. Недавно пожаловала сан инспекция, и дама с напомаженными волосами заявила, что жить здесь дальше мы не сможем — чёрная плесень растёт прямо под обоями и отравляет воздух. Дама звонит в очередной социальный центр, эдакую передержку для вшивых котят и сообщает, что соцработник придёт по наши души в течение дня. Схема старая и уже известная — нас легко могут развести по детским домам в разных штатах, в разных концах страны, которые мы потом будем пытаться безуспешно связать и потратим на это всю нашу жизнь. Мне шестнадцать, и мой четырёхлетний брат называет меня Йокопо, зажав за щекой центовый леденец на палочке, пока мы удираем из очередной ночлежки, опасаясь пристального внимания социальных служб. Мне двадцать один, я отправляюсь в оружейный и прикупаю свой первый Смит Вессон — рукоять лежит в руке непривычно тяжело, а дуло оттягивает и топорщит карман — кажется, меня вот-вот загребут за неприкрытое ношение без лицензии. Неприкрытое ношение в Северной Дакоте запрещено, а лицензия, понятное дело, липовая. Я коплю на машину, дабы уехать из этого запорошенного снегом города туда, где растут пальмы, а стройные девушки с видеокассет с пилатесом крутят «велосипед». Дамиано восемь, и мы наконец готовы отправиться в большое путешествие.       — В Диснейлэнд! — говорю я смешным голосом Микки-Мауса, и младшенький заливисто хохочет. Пистолет я заворачиваю в ткань и кладу в бардачок — так, на всякий случай. Когда мы добираемся до ЛА, оказывается, что пальмы, молочные коктейли с кокосовым сиропом и загорелые блондинки с видеокассет существуют только в своей пластмассовой тюрьме, перетянутые магнитной лентой. В моей жизни их нет и быть не может. Довольно быстро я начинаю испытывать ненависть к огромным квадратным Рэндж Роверам и водителям с острыми лацканами пиджаков. Их пассажиров от моей пули берегут тонированные стёкла да «подвязки» в полиции. Как и в шестнадцать, я по-прежнему «неблагополучен, потенциально асоциален, неустроен», и вся моя личность умещается в тоненькой папочке с надписью «Дело 00100». Дамиано растёт и начинает задавать вопросы. Он больше не горюет о матери — её образ стал не больше чем изображением блондинки из рекламы Пепси, одетой в смешную меховую шапку. Что мы будем сегодня есть, Якопо? Когда я пойду в школу, Якопо? Почему мы не можем вернуться домой, Якопо? Я ожидаемо срываюсь на брата, потому что мне, блять, двадцать один, и я не подписывался быть для него папочкой и мамочкой в одном лице. Я ору, что билеты на самолёт до Рима стоят целое состояние, а мои шабашки приносят долларов пять в час. Ору, что в школу он не пойдёт, по крайней мере в этой стране, потому что мы живём здесь на птичьих правах, как и наша мать. Есть мы будем то, что подкинет сердобольный Фредо — тридцатилетий южанин, подрабатывающий в кафе «Палмс» за углом. Дамиано затихает, его нижняя губа дрожит, но недолго — мы оба знаем, что я не перейду ту черту, за которую очень часто захаживали наши родители, когда я был в его возрасте. Я его и пальцем не трону. Мне внимание матери приходилось выскребать, попутно ломая ногти от усердия: она часто пропадала на чёрной работе, изо всех сил стараясь свести концы с концами. В отличие от Италии, недостатка в рабочих местах здесь не было, но та работа, которая имелась, была по-настоящему изнуряющей. Головной боли добавляла неуёмная бюрократическая возня и двое несовершеннолетних сыновей на шее. Отец долго в таком режиме продержаться не смог — просвета не ожидалось даже в долгосрочной перспективе. Однажды я обнаружил, что его старый Фиат больше не припаркован перед общежитием. Мне было достаточно лет, чтобы понять — отец нас бросил. Это осознание кололо меня потом много лет. Дамиано был от него избавлен — гораздо больше позорного бегства отца его интересовала маленькая плюшевая собачка, прислонившаяся к гнутым прутьям детской кроватки. В редкие свободные вечера мать сажала меня рядом с собой и принималась рассказывать об Италии: об её городах и наречиях, о нравах, о традициях, о вере. Она научила меня на слух определять центральный говор и ещё несколько других: тосканский (мой дед был родом из Флоренции) и пьемонтский (отец вырос в Турине). Когда бессильная ярость отпускает, я сажаю брата рядом с собой на очередной грязный диван в очередном клоповнике и учу читать по-итальянски. С возрастом Дамиано стал забывать родной язык, и этот неизбежный факт почему-то ужасал меня. Я-то прекрасно помнил широкие мощеные улицы Рима, зелёный холм Авентин, каменные зубы Колизея в червоточинах, торчащие то тут, то там. Дамиано было двенадцать, когда я обнаружил, что моя жизнь изменилась. Дальнейший курс был определён окончательно — я успешно сбыл свою первую порцию краденого в Чайнатауне. Толстосумы ходили на Северный Бродвей попробовать азиатский фьюжн, а я сворачивал с проторённых дорожек и, пригибаясь под конусовидными крышами, бежал в низкие сырые лачуги, где разменивал стыренное добро на доллары, пахнущие специями. Этот филиал «Поднебесной» донельзя пластиковый, как и всё в Лос-Анджелесе, поэтому и производители подделок, и воры, которые потом сбывают их товар, чувствуют себя здесь весьма вольготно. Я обставлял свои первые кражи донельзя топорно, и полиция по странной случайности не загребла меня в первые пару лет. Я неминуемо откинулся на нары, когда Дамиано исполнилось восемнадцать. Дамиано восемнадцать, и он колючий, как испуганный ёж, самостоятельный донельзя, и что всего хуже — жадный до денег. Удивляться тут было нечему — мы так долго жили впроголодь, лишённые самых элементарных вещей, что оба были решительно настроены оторвать куски пожирнее, прикрыть их собственными телами и, скрывшись в тени, наконец наесться досыта. Выйдя из тюрьмы, я первым делом двигаю к Реми. К Реми, своему корешу, а не к Дамиано, своему родному брату. Потому что сейчас не время рассусоливать, не время «растекаться мыслью по древу». Старые китайцы, когда-то близкие к криминальным кругам, сидят вокруг своих плошек с рисом и шепчутся, что город скоро накроет наркотой. Какой — не суть важно. Важно, сколько мы с Дами сможем на этом заработать. Чуйка подсказывает мне, что дело выгорит, выгорит обязательно, потому что каждому неудачнику в жизни хоть раз выпадает дохленький шанс. Вопрос в том, сумеет ли он его использовать. Я ни секунды не сомневаюсь в том, что Дамиано стоит по крайне мере посвятить в дело. Дамиано двадцать один, он уже не ребёнок. За почти три года, что я сидел, колючести в нём не поубавилось, а вот изворотливости и хитрости хоть отбавляй, хватит, чтобы облапошить кого угодно. Я благодарю Мадонну, что мой брат оказался умнее Дэнни, Дила и Эрни, умнее их всех, вместе взятых. Не стал подставлять свою задницу под члены даунтауновских недоумков, а вместо этого стырил мой нож. Конечно, потом пришёл с повинной и рассказал всё, как есть: и про клуб, и про танцы на шесте, и про эту уличную девку Джорджию с её сейфом. Нож я сказал оставить себе и применять только в крайних случаях — лишние проблемы нам ни к чему. Я знаю, что Дамиано ещё не приходилось убивать. Знаю это доподлинно, потому что чужая пролитая кровь оставляет несводимый отпечаток. Меняется всё: походка, взгляд, даже манера разговора. Каждый убитый становится на задворки твоего мозга и получает порядковый номер с аккуратно вписанной датой и обстоятельствами. Кто, где, как и главное — за что? Я помню своё первое убийство так отчётливо, будто это было вчера. Мальчишка из уличной банды. Между небоскрёбами, в тупике, на пересечении Роско и Рознер стрит. Пуля, хоть и дура, попала ровнёхонько в грудь. Отверстие вышло геометрически идеальным, пуля прошла навылет. Кажется, соревнование шло за право первым грабануть какую-то жалкую лавчонку. Пожилая китаянка как раз вышла за дверь и через секунду испарилась, подхваченная толпой сородичей. Ей-богу, я не хотел его убивать. Но деньги были нужны срочно, отчаянно. Сегодня. Сейчас. Вдруг угрюмые окрестности Чайнатауна в моём мозгу лопаются, сон не становится явью, а сам собой засасывается в тёмно-фиолетовые стены с дурацким узором в виде завитушек. Часть сновидения захватывают женские губы, накрашенные по обыкновению ярко-красной помадой.       — Проснулся наконец! — рябиновый отпечаток остаётся на моей щеке, и я на автомате пытаюсь его стереть, но вместо этого размазываю ещё больше, — Давай помогу. Кофе на столе. Солери вытирает перепачканную руку о колено и усаживается посреди комнаты, скрестив ноги. Рядом, по правую сторону — пепельница, забитая окурками, по левую — небольшая чашка с отколотой ручкой. Жилье Джорджии, пропахшее освежителем с запахом ванили, странным образом напоминает «Потерянный рай»: лиловые обои, поеденные молью драпировки, оплывшие свечи на бархатных подставках из ближайшего магазина «Всё за один доллар». По углам по-сиротски приткнулась винтажная мебель: одинокий венский стул и пара шифоньеров, отделанных потрескавшимся ореховым шпоном.       — Исмаэль Морено вчера вышел, — вдруг говорит Джо, задумчиво рассматривая свою правую руку, украшенную фальшивым изумрудом в круглой огранке, — Мэй шепнула мне по старой дружбе.       — В смысле? — переспрашиваю я, не веря своим ушам, — Этот сукин сын уже лет пять как чалится. В Лоу не найдётся ни одного бродяги, дилера или проститутки, которые не слышали бы о Морено. В конце восьмидесятых он снабжал кокаином весь ЛА, перетаскивая свой ценный груз через Карибские острова. Амбициозную лавочку прикрыли власти США в начале девяностых: транзит через Карибы прекратился, кокаин потёк в Колумбию, а Исмаэль сел. Прошло пять лет, и теперь Мексика стала новой нарко-меккой. Сьюдад-Хуарес и Монтеррей быстро превратились в золотые прииски наркобаронов: деньги, полученные с продажи, отмывали через обменные кассы в пограничных с США районах, а также через мексиканские банки.       — Сбежал, — Джо разводит руками и округляет глаза, — близкие к Синалоа говорят, свалил прямо из тюремного душа, в чём мать родила. Два километра полз под землёй, пока не наткнулся на мопед с вагонеткой. Я восхищённо присвистнул — Синалоа был среди местных преступников почти что притчей во языцех: легенды о невероятном богатстве наркокартеля раздували его величие до монструозных размеров.       — Дилеры встрепенулись, — продолжает Джо, закуривая и красноречиво поднимая глаза к потолку, — окси растёт в цене, если вовремя подсуетиться…       — Что ты имеешь ввиду? — настораживаюсь я, наконец отпивая почти остывший кофе.       — Что, что… — Солери выразительно поднимает брови и, сделав впечатляющей глубины затяжку, выпускает дым через нос, — поможем Морено отмыть его денежки через клуб, и сами в накладе не останемся, смекаешь? Если уж я что-то и смекал, так это то, что Джорджии на слово верить ни в коем случае нельзя. В конце концов, это не я нанимал на работу несовершеннолетних мальчиков, а потом продавал их задницы за бесценок.       — Подумай сам, — напирает Джорджия, откусывая неровными зубами сразу половину батончика «Кит-кат», — мы озолотимся! И братца твоего в долю возьмём, если надо будет.       — Ты Дами не впутывай, — оскаливаюсь я, залпом допивая кофе и ставя пустую чашку прямо на пол, — хватит и того, что ты взяла его на эту… работу.       — Все работы хороши, — ничуть не смутившись, Джо доедает шоколадку и броском отправляет обёртку прямиком в раковину, полную грязной посуды, — Лучше бы ты меня поблагодарил. Нечего было отъезжать на нары и оставлять мальца совсем одного. Тут она, к сожалению, права, и это приходится признать. Всё случилось слишком быстро: ещё утром я тащил солидную партию контрафакта, дабы сбыть её в Чайнатауне, а вечером того же дня рука тюремного надзирателя шарила в моей заднице в поисках ножовки.       — Бухгалтерию я уже привела в порядок, — Джо поднимается на ноги, присаживается поближе и кладёт короткостриженную голову мне на колени. Без тщательно завитого парика она напоминает мальчишку, — И за остальным дело не станет. В сейфе… Очень удобно: кажется, Солери сама готова выболтать мне свою тайну.       — …будем хранить выручку. Кэш с продажи аккуратно впишем в смету клуба так, что комар носа не подточит, — Джорджия улыбается и, очевидно, очень довольна собой, — Мэй поможет подобраться к Морено, бухгалтера найдём в Даунтауне. Наверняка, среди этих серых пиджачников есть те, кто хочет подзаработать. Я уже скопила кое-какую сумму — хватит на сопутствующие расходы. Блять. Приехали. Отлично, Якопо. Чёртов сейф, очевидно, оказался просто липой, которую малолетние пацаны да склеротик Пит раздули до красивой сказочки. На деле же Солери, очевидно, была бедна, как и все мы. В этой дырище и не могло быть по-другому.       — С этими деньгами мы заживём совсем иначе, — Джо откидывает голову назад и смотрит так, словно я — её билет в счастливое безбедное будущее, — точно тебе говорю. Исмаэль своих друзей не забывает.       — Да, я наслышан. — сколько друзей Морено мыкается сейчас по тюрьмам, я предпочитаю не думать. С другой стороны, когда ты вырастаешь и живёшь в трущобах, на любой риск начинаешь смотреть философски, словно на очень далёкую перспективу. А там как карта ляжет. Одно я знаю точно — хватит с меня жизни в Лоу, ночёвок на старом матрасе под еле качающимся вентилятором, копеечной жратвы у Ли, от которой крутит желудок, скитаний по китайским едальням в поисках скупщиков. И танцевать на шесте Дамиано больше не будет. Может быть, пойдёт учиться, как всегда мечтал.       — Соглашайся, ми-и-илый, — Джо гладит меня по щеке, прижимается лбом к покрытому татуировками плечу, выгибая спину, словно кошка, — заработаем и свалим отсюда вместе.       — Чёрт с тобой, — угрюмо бурчу я, игнорируя её победный визг. Джо необязательно знать, что никакого счастливого будущего ей не светит, как только я доберусь до выручки Морено. В восемь я мечтал попасть в Диснейлэнд — наесться сладкой ваты до отвала, покататься на каруселях и пофоткаться с ряжеными верзилами. Годами я стучался в эти двери, за которыми, как мне казалось, находится мой ключ к счастью. Я отчаянно мечтал попасть туда, где мама улыбается, а Фиат отца не исчезает бесследно. Пытался перелезть через забор, даже сделать подкоп — всё бестолку. Двери в счастливое будущее оставались закрытыми до сих пор. Взрослым мальчикам не пристало стоять в очереди и ждать, пока они откроются по расписанию. Мальчики берут «стволы» и ломятся внутрь так отчаянно, словно от этого зависит их жизнь. POV Дамиано Кто этот пришелец? Я стою за ширмой в раздевалке и добрые десять минут с интересом разглядываю эту незнакомую фигуру, согнутую, как знак вопроса, бесконечно странную, странную, странную. Пялюсь так, как будто колченогий табурет у стойки бара — зелёная лужайка перед моим беленьким, аккуратненьким домиком, на которую вдруг высадилось грёбаное НЛО. Использую эти десять минут, чтобы подумать, звонить продюсерам «Секретных материалов» уже сейчас или ещё немного погодить. «Знак вопроса» медленно разгибается, хватается за ярко-оранжевую шариковую ручку BIC, задумчиво что-то чертит в блокноте. Всего за одну неделю этот странный персонаж стал здесь завсегдатаем: приходит почти каждый вечер, всегда заказывает виски со льдом и сидит, сидит как пришпиленный к своему месту. Я примечаю его чисто случайно — выдаётся свободная минутка между работой и бесконечной беготнёй по Даунтауну. Наркота улетает, как сласти в базарный день. По пятницам я исправно наведываюсь к Джо за добавкой, пока Якопо пропадает в Чайнатауне. Как мы и договорились, посетителям я «окси» не предлагаю. Обдолбанный клиент — бесполезный клиент. За неделю удаётся «сделать» восемьсот долларов, и четыре сотни приятно жгут карман, когда я возвращаюсь в клуб перед ночной пересменкой. Сначала я принимаю его за мексиканца — уж очень заметная внешность. Смуглая кожа с оливковым подтоном, длинные чёрные волосы то заплетены в тугой «рыбий хвост», то распущены, как сегодня. Один раз я даже заметил на его голове некое подобие прически: пряди волос натягивались от самых висков и уходили далеко вниз, до пояса, по пути превращаясь в несколько толстых, блестящих кос, которые перекручивались вместе где-то на уровне копчика и гнули длинную шею к земле.       — Не, не мексиканец, — констатировал на днях Эрни, цокая языком, — те говорливые, как пиздец. Не заткнутся даже во время траха. Странный посетитель не остался незамеченным: Эрни, Дил и даже бедолага Дэнни каждую ночь не бросают попыток раскрутить его на приват. Дил мог сколь угодно долго вертеть своей сексапильной задницей у него прямо перед носом — ни один мускул на лице даже не двинулся. Не напряглась ни одна мышца плоского живота, виднеющегося из-под распахнутой кожаной жилетки. Острое колено, обтянутое пятьсотпервыми «левайсами», не шелохнулось. Привычные приёмчики не канают: странный тип только сдержанно улыбается да исправно суёт деньги, не расставаясь с блокнотом и шариковой ручкой. Против лома нет приёма, так тебя растак. Это и вызывало у меня подспудное чувство беспокойства — обычно новенькие клиенты ведут себя нагло, ошалев от вседозволенности. В «Раю» нет привычной охраны — Джо она просто не по карману. Можно, не опасаясь, распускать руки, зная, что громила ростом под два метра не вышвырнет тебя отсюда на улицу жрать асфальтовую крошку. Сам я всё это время держался от пришельца подальше — своих проблем хватало. Это только в бандитских боевиках, которые любил смотреть Якопо, наркодилерство выглядело, в общем-то, довольно романтично. Подростком я прилаживался к плечу брата, набивал рот попкорном и мечтал стать кем-то вроде Джорджа Янга, не меньше. На деле же всё выглядело гораздо более прозаично: целыми днями я шлялся по городу, обливаясь потом, обходя «точки», медицинские центры и даже, прости Господи, захудалые собрания АН. Подпольщики исправно поспевали за «фармой»: как только на рынок выходила новая дозировка оксиконтина, она тут же оседала у меня за пазухой, правда, стоила намного дешевле официальной. С самими нарками проблем было по минимуму: большинство из них уже так опустились физически, что не предпринимали попыток обокрасть тебя — силёнок не хватало. Гораздо большую опасность представляли уличные банды, снующие туда-сюда. Чем дальше на юг, тем их было больше. Мелких дилеров они не трогали, а вот друг друга «мочили» регулярно. В принципе, не надо было быть гением, чтобы словить пулю в подобной схватке: оружие носили все и все умели им пользоваться. Оксиконтин пришёл на улицы и, как это обычно бывает, повлёк за собой в Даунтаун и Роу кучу копов. Встретить полицейские тачки, припаркованные у местных развалюх, было раз плюнуть. Внутри обязательно обнаруживался какой-нибудь толстяк-патрульный в жёлтых очках-авиаторах, с ярко-оранжевым пятном от соуса Heinz на воротничке форменной рубашки. Впрочем, довольно часто подобные блюстители порядка были довольно ленивы и табельное оружие применяли только в крайних случаях. Плавясь в своих тарантайках, только и мечтали, когда рабочий день наконец закончится, и можно будет с чистой совестью ехать домой, под тёплый жёнушкин бок. Короче, недостатка в клиентуре я не испытывал, и вечер перед сменой в клубе начался вполне удачно: я загнал десять таблеток оксиконтина по двадцать миллиграмм какому-то задроту в круглых очках. Трясся, бедолага, как осиновый лист: то ли его ломало, то ли вопиющее беззаконие всей ситуации добавляло нервяка. Меня все эти обстоятельства скорее забавляли: лица тех, кому я продал сегодня минимальную дозу, через пару месяцев превратятся в физиономии тех, кому я впарю сорок, а потом шестьдесят. А вот теперь неплохо бы и покурить. Привалившись к облезлой телефонной будке, я выудил из кожаного пиджака сигареты. Пошарил по карманам и вытряхнул весь мусор. Шмотка принадлежала Якопо: штопор, отмычка, мятые бумажки с какими-то номерами телефонов и пара мятных леденцов. Я улыбнулся — в детстве брат частенько пихал мне их в рот вместо соски. Развернув хрустящий фантик, я закинул одну конфетку в рот. Зажигалка как сквозь землю провалилась.       — Bene, papà. Ti richiamerò non appena sarò a casa, — я аж подпрыгнул, — Non lavorare fino a tardi. Hai capito cosa intendevo! Ciao, papà! Ciao! — трубка грохнула о рычаг, говоривший явно был раздражён. Дверь телефонной будки не была готова к такому напору и, испуганно скрипнув, тут же распахнулась.       — Cazzo! — на автомате пробормотал я, отскакивая. Сигареты, естественно, рассыпались, и хотя собирать их теперь не было никакого смысла, я всё равно зачем-то наклонился к земле и подобрал пустую пачку. Перед глазами вдруг появилась пара запачканных ковбойских ботинок и бледно-голубой край обрезанных джинсов. Чуть выше — чёрная футболка, засыпанная поверх длинными спутанными прядями. Вдруг пахнуло чем-то горячим и плотным: так пахнет белый песок на пляжах Малибу, смешанный с прибрежными камушками. Вместе с этим запахом на голову мне обрушивается сумбурный поток итальянской речи. Только по отдельным словам я могу понять, что пришелец, кажется, извиняется. Остальной смысл сказанного от меня ускользает — редко кто в Роу заговаривал по-итальянски. Что-то в его речи кажется мне знакомым: отрывистая «з» в поспешном «извини», тягучая, как патока, «о» в «ты в порядке»? Глухие согласные шелестят, словно травинки на мокром лугу, звонкие стрекочут, как кузнечики. Гласные же — прямая их противоположность: полноводные, глубокие, протяжные.       — Ты из Турина? — вдруг ляпаю я, не успев толком подумать. Пришелец смотрит на меня озадаченно, попутно запуская руку в свою шевелюру:       — Что? — смотрит ошалело, как олень, ослеплённый фарами. Однажды я видел такого — мы с Якопо пересекали Северную Дакоту, и незадачливый зверь выбежал прямо на дорогу.       — Итальянский твой, что-что! Ты из Пьемонта? — Якопо рассказывал, там жуть как кичатся своими корнями. Хлебом не корми — дай только о своей инаковости почирикать.       — Мой… мой отец из Турина. Я никогда не был в Италии. Точнее… — мой собеседник неожиданно смущается и затыкает большой палец широкой ладони за шлёвку своих джинсов, — меня увезли. Ещё в детстве. Я понимающе хмыкаю — сам знал о родной стране только по специфическим россказням Якопо. Что-то брат помнил практически покадрово, и его образные, довольно яркие воспоминания были похожи на диафильм. Тем не менее, годы шли, и картинки, которые я в детстве сохранил в своём воображении, неизбежно тускнели.       — Моя мать была из Рима, — неизвестно зачем прибавляю я, отправляя пустую пачку в кучу придорожного мусора. Какой-то оборванец тут же сначала подбирает её, а потом разочарованно отбрасывает — пустая. Мы с Якопо всегда держались особняком, и было неожиданно встретить земляка здесь, в ЛА. Звуки почти забытой родной речи вызывают тёплое чувство где-то в животе — как будто зажгли маленькую лампочку.       — Давай куплю тебе новую пачку, окей? — извинительным тоном предлагает парень, снова переходя на английский и заправляя непослушную прядь волос за ухо. Внимательные глаза задерживаются на моём лице, но ненадолго — через несколько секунд его каблуки уже стучат по мостовой, а быстрые ноги мелькают, огибая машины сутенёров, бранящихся проституток и бомжей, разлёгшихся посреди тротуара. Невнятный отголосок прежнего беспокойства появляется снова, стоит мне только проводить взглядом удаляющуюся гриву развивающихся волос. Что-то в нём было неправильно. Что-то было не так. Закидывая драный рюкзак с таблетками на плечо, я со вздохом двигаюсь следом. Кажется, на сегодня лавочку придётся прикрыть.