Убийцы боли

POV Виктория       — Вив! Неужели ты?! Я грешным делом думала, Синдэлл тебя пришиб! — Кэсси, длинноволосая блондинка, ужасно напоминающая китайскую версию куклы Барби, скачет вокруг меня и делает характерные, дёрганные движения руками. Она явно пьяна.       — Это я, Кэс, — покорно подставляю щёку для поцелуя, — просто нужно было на какое-то время залечь на дно. Поцелуй пахнет хорошо знакомыми миазмами: жевательная резинка, латекс, лубрикант с изображением лихой наездницы Линдси. Карманы Кэсси, как и каждой местной проститутки, набиты презервативами до отказа: маленькие синенькие коробочки с надписью French Tickler заставляют их показательно топорщится — это на тот случай, если какой-нибудь клиент захочет «без резинки».       — Пойдём «заточим» по бургеру, подруга, — заявляет Кассандра и тащит меня вниз по Лейн стрит, мимо перевёрнутых мусорных баков и бензиновых луж, похожих на огромных медуз, — тут столько всего переменилось, пока тебя не было! С расспросами я не спешу: нужно дать бедняжке время нормально поесть и протрезветь малость. С моего последнего появления и правда много воды утекло — после увольнения Алекса Винар вывел меня из управления под белы рученьки и отправил в отпуск развеяться. Смешно вспомнить: тогда я представляла собой один яростный, накалённый сгусток негодования. Теперь же я запоздало осознала, что Винар был прав — в расследовании дела нет места личным симпатиям, даже если твой друг в конце концов оказывается под следствием. Незадолго до этого моя запасная личина, проститутка Виви, вышла в тираж. Обставить это внезапное исчезновение было довольно просто — часто сутенёры поколачивали своих подопечных, а некоторые были по-настоящему жестоки, и дело нередко доходило до нечаянных убийств. В общем, в один прекрасный день Ви как сквозь землю провалилась, но жалели и судачили о ней недолго. Свято место, как говорится, пусто не бывает — сутенёры регулярно подбирали новеньких из числа провинциальных дурочек, приехавших в большой город попытать счастья.       — Короче, — Кэсси вгрызается в копеечный сэндвич с индейкой, щедро смазанный майонезом и, громко чавкая, продолжает, — Милс сторчалась. Я охаю, ни в силах удержаться, хоть и была знакома с Милли только шапочно: вместе стояли на «точке», обе были девочками Си Си. Милли едва минуло шестнадцать, когда она узнала, что беременна и дала дёру из дома. Ребёнка она вскоре «выкинула» — юный организм не выдержал нагрузки.       — Уж лучше жить на улице, чем с моей матерью, — говорила она, и красивые карие глаза с поволокой глядели презрительно, — сумасшедшая сука. Не зря отец от неё сбежал. Спидбол, по словам Кэсси, проехался по Милли, буквально не оставив живого места — умерла она быстро. Только холодные, скрюченные судорогой ноги остались торчать из-под одеяла в «Сладких грёзах».       — Си Си горевал недолго, впрочем, — замечает Кэс, шумно втягивая колу через трубочку, — Нацеплял новеньких.       — Да? — пока я отчаянно ломаю голову над тем, как развернуть начатый разговор в нужную сторону, дверь забегаловки «У Эрла» натужно скрипит, и внутрь вваливается презабавная парочка. Парни полупрозрачные от голода, как призраки, и разряженные, как на праздник.       — Тоби! — мальчик-метис, одетый в короткие шорты, рваный пиджак и сапоги на каблуках толкает другого в плечо, — ебать тебя раскрасили!       — Заткнись, — ощитинивается второй подросток, на голову выше своего товарища, — хватит болтать и дуй-ка к Эрлу, узнай, есть ли чего для нас.       — Ладно-ладно… — примирительно говорит мулат, уворачиваясь от злого толчка долговязой руки, — уже иду.       — Это Тоби, — вдруг шёпотом говорит Кэсси, наклоняясь ко мне, — мальчик Си. Немного не от мира сего, если честно. За что и получает регулярно.       — Кэс! — лицо мальчишки вдруг светлеет, стоит ему завидеть нас, и веснушки на носу становятся ярче вместе с каре-зелёными глазами. Искорки в темной радужке отдают жёлтым, когда неяркий, разбавленный сигаретным дымом свет падает на его лицо.       — Здравствуй, малыш, — Кэс звонко расцеловывает его в обе щёки, — Исхудал ты совсем. Я ещё раз оглядываю Тоби, теперь пристальнее: веки нависшие, и от этого уголки глаз, опущенные вниз, кажутся немного грустными. Чёрный карандаш, наспех размазанный по векам, ещё больше усугубляет это впечатление. На щеке некрасивым жёлто-зелёным пятном застыл застарелый синяк, неумело замазанный неподходящим по цвету тональным кремом — очевидно, напоминание от Си о какой-то пустяковой провинности. Другую щёку пересекает свежая, довольно глубокая царапина — розоватая по краям кожа ещё не стянулась как следует. Спутанная чёлка закрывает левый глаз и почти сливается с кончиком длинного носа, обгоревшего на солнце. Острый укол жалости пополам со злостью заставляет меня едва заметно нахмуриться — он же ещё совсем ребёнок! Сквозь размазанный макияж и следы побоев светится детская хрупкость. За вычурными, едва ли сочетающимися друг с другом шмотками виднеются тонкие, как у жеребёнка, ноги, изящные запястья и длинные пальцы с обкусанным чёрным маникюром. Из нескладной фигуры ещё не ушла угловатость: парень явно это знает и всячески культивирует, чтобы казаться ещё младше. В движениях и речи проглядывает деланная застенчивость нашкодившего мальца, спрятавшего за спину надкусанную конфету. Сквозь расшитую блёстками чёрную рубашку видно каждую косточку, растянувшую кожу на грудной клетке. На плечах ободранная рыжая шуба (в такую-то жарищу!), брюки свисают с тощей задницы, и от этого длинная красная бахрома по краю штанин тащится по полу наподобие мантии. Меня передёргивает внутри — не ровен час, в Роу образуется детская панель со всеми сопутствующими проблемами.       — Привет! — вклиниваюсь, быстро протягивая ладонь, — Я Вив. Пацан бросает на Кэсси вопросительный взгляд, как бы спрашивая, можно ли мне доверять. Кэсси утвердительно кивает и для верности стискивает меня в липких объятиях.       — Тоби, — парень смущённо прикладывает руку к поверхности живота, когда тот отвечает на моё приветствие недовольным урчанием.       — Давай куплю тебе чего-нибудь перекусить, — поспешно предлагаю я, чтобы сгладить неловкость, — и коку.       — Спасибо, не надо, Милан сейчас… — Тоби с надеждой оглядывается на грязную кухню. Места так мало, что она располагается прямо в зале и распространяет навязчивый запах горчицы и кетчупа.       — Да свалил твой Милан, — безжалостно припечатывает Кэс, щедро затягиваясь папиросой, — забрал еду, свои приблуды да дёрнул с чёрного хода. Я знала об этой особенности — местные проститутки и наркоманы, опасаясь облав и ареста за хранение, прятали наркоту кто куда. Опознать наркомана было довольно легко — почти каждый таскал с собой драный вещмешок или пакет с «чеками» — в них дилеры фасовали дозняки. В пакете также часто имелась обгорелая ложка, зажигалка и маленькая бутылочками с водой или лимонным соком — разбодяжить и нагреть отраву. Тоби как-то сразу сник. Живя практически на улице, моментально привыкаешь к чувству голода, но всё равно перспектива остаться без ужина каждый раз приводит тебя в священный ужас. Я хорошо выучила этот урок — раньше часто приходилось дежурить, ночуя в машине и перебиваясь вчерашними перекусами.       — Держи, — говорю я, ставя на стол поцарапанный пластиковый поднос с сендвичем, пакетиком картошки, салатом и стаканом колы, пронзённым пластиковой трубочкой, — поешь.       — Спасибо, — два раза предлагать было не надо. И пяти минут не прошло, как Тоби уговорил сначала индейку, потом картошку и отпил из стакана так жадно, что кадык рухнул вниз, повинуясь глотательному движению. Пара капель колы скатилась по подбородку вниз и оставила в вырезе рубашки липкие дорожки. На автомате приняв из рук Кэсси вонючую папиросу, я рассеянно закуриваю, наблюдая, как исчезает с подноса еда. В носоглотке, давно отвыкшей от дыма, начинает першить, но я почти не обращаю на это внимание. Проработав под прикрытием два года, я сполна ознакомилась со здешними нравами, может быть даже больше, чем хотелось бы. Синдэлл бывал жесток — это знала каждая прошмандовка, когда-либо работавшая на него. Часто он подсаживал девушек на наркотики, тем самым накрепко привязывая их к себе. Раз сев на «систему», работницы редко уходили от него — всё-таки, работа на сутенёра гарантировала какую-никакую безопасность. Работать на себя в этом районе редко кто решался. Это тебе не Сансет-стрип.       — Ладно, я пойду, пока Си не обнаружил, что меня нет на «точке», — спохватывается Тоби и встаёт так резко, что начинает покачиваться на своих длинных ногах, будто бы земля едва его держит, — Милан вряд ли будет меня отмазывать. Очень честный, когда обдолбается.       — Да, мне тоже пора бы, — вторит ему Кэс. Она почти совсем трезва, но изо рта всё равно пахнет причудливой смесью бурбона и жевательной резинки, — Ты идёшь? Мозг лихорадочно начинает работать. Разные идеи, одна безумнее другой вспыхивают в черепной коробке, как лампочки. Одна, застрявшая в цепких руках сознания, мигает так бешено, что игнорировать её невозможно. Пацан рано или поздно сгинет на улице, это ясно. Нигде жизнь так не напоминает русскую рулетку, как здесь. Смерть становится лишь вопросом времени, как и причины, повлёкшие её: передозировка, перестрелка, междоусобица местных кланов. С каждым клиентом, с каждой принятой дозой, с каждой голодной судорогой твои дни стремительно укорачиваются, и жизнь обрывается неожиданно, становясь пустяком, сущей безделицей. Эти улицы не хранят историй о безвременно падших. Слишком их много, чтобы вести счёт каждому.       — Эй! — я догоняю Тоби на улице, когда он уже подходит к «точке», шаркая ступнями. Из рукавов грустно свисают чёрные банты его щегольской рубашки, светловолосый затылок свешивается вперёд, как перезрелое яблоко, — Погоди!       — А, это ты, — на выдохе выпаливает Тоби, с облегчением замедляя шаг, — я думал, пожаловал кто-то от Си.       — Это клиент тебя так? — осторожно спрашиваю я, примеряясь к его размашистой походке и глазами указывая на свежую рану на щеке.       — А, это… — безразлично тянет Тоби, и это безразличие исподволь колит меня, — Крис, мой постоянный, любит кровь, ножи и всякое такое… На панели становишься нечувствителен к несправедливости и насилию — они здесь повсеместно.       — Вообще, не все клиенты такие. Попадаются и весьма милые люди, — Тоби снова указывает на порез на щеке, — Вот, например, бедняге Фреду ничего такого не надо… Он любит, когда его самого… ну, избивают по-всякому. Только просит раздеться догола, делов-то. А платит хорошо. Неприятный холодок, несмотря на густой, прогретый после жаркого дня воздух, пробирается под одежду и скользит вдоль позвоночника. Соберись, Вик.       — А ты никогда не думал… — нужно тщательно подобрать слова, — Ну… свалить от Си?       — Был у нас тут один… — Тоби делает неопределённый жест рукой куда-то в сторону, — Анвар звали. Красивый парень, глазища — во! Тоби широко раскрывает глаза, словно пытаясь продемонстрировать весь спектр привлекательности неизвестного мне Анвара.       — Решил он, короче, сделать ноги, — парень затягивается последний раз и выбрасывает окурок, — и завалился жить к клиенту. Они, знаешь, иногда предлагают всякое… Спишь только с одним и крышу над головой имеешь. Короче… Холодок, пробравшийся вверх по позвоночнику, вдруг неожиданно усиливается, и я зябко ёжусь.       — Его через три дня нашли, — Тоби запускает руку в волосы и долго шевелит расправленной пятернёй, — голова отдельно, ноги отдельно… Я (слава полицейским тренингам по стрессоустойчивости) и бровью не веду — нельзя сейчас сбиваться с намеченного курса.       — Сколько тебе, семнадцать? Восемнадцать? — Тоби напрягается всем телом. Того гляди сейчас драпанёт, только пятки сверкать будут, — Да не дрожи ты так. Не коп же я, в конце-то концов. Шутка получается неуклюжей, но я уверенно улыбаюсь, глядя пацану прямо в глаза. Проститутка Вив, двадцати пяти лет от роду. Приехала из Канзас сити попытать счастья на Фабрике грёз, потому что какой-то ушлый режиссёришка сказал, что у неё, якобы, «синематографичное лицо». Камера Вив не полюбила, пробы проваливались одна за другой, и ЛА вскоре повернулся к ней причинным местом. Надо было на что-то жить. Не возвращаться же домой, право слово.       — Восемнадцать… — неуверенно выдавливает Тоби, и я слышу в его голосе с мягким, едва различимым лигурийским акцентом запах соли и побережья. Сама я никогда не была ни в Италии, родине моего отца, ни в Дании, где родилась мать. Я появилась на свет уже в США, и только моей сестре Николине посчастливилось охватить сразу две свои исторические родины: Милан с его ажурными галереями и Копенгаген с раскрашенными домиками вдоль каналов.       — Слышал про Милли? Она была немногим старше тебя, — щёлкая по дну пачки, я наклоняю голову и, закусив фильтр зубами, выхватываю сигарету, — Говорила я ей — валила бы ты нахрен отсюда. Хоть на Сансет стрип, хоть куда. Девка-то видная была.       — Тебе и Кэс хорошо пиздеть… — тоскливо тянет Тоби, подцепляя крошечный камушек носком ботинка, — можете свинтить отсюда в любой момент да крутить жопой у шеста.       — Я слышала… — многозначительно затягиваюсь и, выдерживая паузу, выпускаю тонюсенькую струйку дыма, — В «Потерянный рай» нужны мальчики. Всё чин чинарём. С владелицей вроде как можно договорится. Авось, её задница помнит, как херово на улице-то живётся. Помогу тебе устроиться, если хочешь.       — С чего это ты вдруг… — начинает Тоби, но неожиданно осекается на полуслове. На его худом лице, заполненном острыми чертами, вдруг мелькает настоящий ужас, смешанный с обречённостью. Как у зверька, угодившего в силки. Я резко оглядываюсь, и как раз вовремя — по тротуару к нам, загребая носками, несётся Синделл с перекошенным от злости лицом. Окружность его рта образовывает идеальную букву «о», но содержание фраз теряется в вечернем гуле: по мостовой с жутким грохотом едва тащится смердящий мусоровоз.       — Давай, запрыгивай! — Тоби мешкает, но недолго. Видимо у него, как и у меня, нет особого желания узнавать, по какой причине Си Си так разъярился, — Быстрее! Зацепившись за подрагивающий на каждой ухабине кузов обеими руками, Тоби, похожий на натянутую гитарную струну, наконец выдыхает.       — Спасибо, — я снова слышу едва-едва заметный южный выговор, и в животе становится теплее, несмотря на жуткую еду и питьё, — Си убил бы меня, узнай он, что я опять упустил клиента.       — Нет проблем, — сердце колотится и, едва переводя дух, я широко улыбаюсь. Не терпится увидеть лицо Торкио, когда я заявлюсь в «Рай» с подарком. POV Лео Блондинистая стерва меня ненавидит. Я понял это сразу, как только Смит отъехал в ближайшую каталажку. Так и зыркала на меня своими голубыми глазищами — того и гляди протрёт дыру. Презрительный взгляд, полный собственного достоинства, который Де Анджелис тогда на меня бросила, резко контрастировал с её униформой доступнейший шлюхи из Роу: короткая драная юбка-шорты из варёной джинсы, колготки в сетку, сапоги чуть за колено и миниатюрный топик, едва прикрывающий грудь с дерзко торчащими сосками. Честно сказать, когда она только пришла в управление, эти маленькие сиськи не давали мне покоя. Ей-богу, я даже разок хотел рискнуть своим служебным положением и подкатить к ней. План не удался — среди парней, при её приближении капающих слюной на квартальные отчёты, прошёл слушок, что эта горячая штучка — обыкновенная лесба, и не более того. Скоро опасения подтвердились: год назад она закрутила шашни с Дженис Лэйсадо, и длинные очереди поклонников, несолоно хлебавши, рассеялись.       — Я знаю, что ты это сделал, — прошипела она в тот день, сжимая ручку двери. В салоне патрульной машины стояла духота, и капелька пота медленно сползала по её грудной клетке, — И Винар всё узнает.       — Старик мне доверяет, — лениво ответил я, пристраиваясь между двух протасканных тачек и глуша мотор, — А тебе не следует распускать язык в управлении и рассказывать обо мне всякие небылицы.       — Хрена с два небылицы, Грилло, — она подалась ко мне всем телом, и рука с ярко-розовым маникюром впилась в обивку кресла, — Узнай в отделении о твоих методах…       — Мои методы работают, — достав из кармана старый портсигар, принадлежавший ещё деду Кевину, закуриваю, — Я раскрыл «висяк». А ты так и просидишь на скамейке запасных, если не научишься показывать зубы, Винченцо. Кажется, я тогда попал в точку. Сковырнул старую болячку, под которой уже успела нарасти приличная броня, но всё никак незаживающий центр ещё отзывался на болезненные тычки. Виктория замолкла и, тряхнув кудрями, выскочила из машины, оставив после себя странный аромат апельсинов, вымоченных в солёной воде. Редкостная безвкусица. «Что же, ничего не поделаешь, — подумал я тогда, затягиваясь папиросой и стряхивая высыпавшийся табак с безукоризненно отутюженных брюк, — Кто-то рождается в семье будущего сенатора штата Калифорния, а кто-то в странном семейном коммьюнити парочки свободных художников, которых невесть как вообще занесло из Дании на другой конец света». Но одного у Де Анджелис не отнять — она, как и любой «понаехавший», быстро учится. Отсутствия комфорта и денег заставляет таких экземпляров перебирать лапками в два раза быстрее. Я отказался от своих привилегий осознанно, свалив из дома в Санта Монике на ничем непримечательную окраину. Она же с самого начала была поставлена в не слишком выгодное положение: на продаже странных абстракций её папаша вряд ли много зарабатывал. За Академией дело не стало — на своём курсе я встречал много таких, как она. Кучка индивидуалистов с обострённым чувством справедливости. Идиоты возомнили, что смогут изменить этот мир к лучшему, засадив за решётку парочку отбросов. На секунду отвлёкшись от своих мыслей, я краем глаза приметил черноволосую макушку Торкио, склонённую над барной стойкой. Вся его поза говорила о чрезвычайной занятости: уткнулся в свою писанину и чуть ли не елозит кончиком носа по бумаге. С начала расследования мы ещё и словом не перемолвились: странный тип был совсем не похож ни на балагуров из розыскного, ни на заучек из правового, ни на светочей из детективного, к коим я себя, конечно же, причислял. Странным образом Торкио органично поместился между всеми этими категориями и перетекал, как флюид, куда было нужно. В управлении его приняли сразу, потому что парень умел быть любопытным, но ненавязчивым, самостоятельным, но не «себе на уме». Рассудительным и, надо отдать ему должное, весьма подкованным. Я бы не отказался получить в напарники такого, как он, но по роковой случайности мне досталась Де Анджелис. Всё маразматик Винар — ему втемяшилось, что я, видите ли, должен доказать свою преданность нашему отделу и подразделению. Как будто звонка из Вашингтона было недостаточно, чтобы отстирать мою репутацию от наговоров Де Анджелис. У неё чуть ли не пар из ушей валил, когда она вышла из кабинета Джеймса. Злая, как чёрт: щёки пылают, остановившийся взгляд обвиняющее сканирует каждого встречного-поперечного. Растолкав шепчущийся народ, она бросилась вниз по лестнице, заперлась в своём кабинетике и прокорпела над документами до конца дня. Вернулась на работу только через месяц. Вроде как, босс отправил полечить нервишки. В общем, расслабляться мне никак нельзя — жизненно необходимо закрыть это дело, чтобы о недоразумении с Алексом Смитом больше никто и вспомнить не смел. Зевнув (проснуться пришлось чёрт знает в какую рань, и день уже клонился к закату), я ещё раз обвёл взглядом полуголых парней, снующих туда-сюда по залу. Чёрт, ни один из них на сто процентов не подходил. Ни один. Эрни, чья задница сейчас красноречиво торчит из-под барной стойки — гуляка и трепло. Любит свистнуть деньги из полупустой кассы, а потом, ползя, как настоящий жук, между небоскрёбов, прикупить на них шмали. Большую часть скуривает сам, часть продаёт, но мозги его совершенно точно представляют собой разжиженное «травкой» нечто. Дилан, или как его тут кличут, Дил — тот ещё подхалим. С клиентами — сама любезность, с остальными держит безопасную дистанцию, наверняка планируя, как и кому подложить свинью, а самому выйти сухим из воды. Стоит только поманить его пальцем да пообещать жирную подачку — и вот он уже тут как тут, закладывает родную маму и всех дражайших дядюшек и тётушек в придачу. Дэнни Догерти слишком молод, но это, пожалуй, даже плюс — было бы довольно легко с ним сблизиться. Одна проблема — такая клоака как Роу пугает его до усрачки. Бедняга перебегает от своей мышиной норы в клуб и обратно, не отклоняясь от курса. Практически невозможно представить его, выманивающим нужную мне информацию у дилеров или другой местной шушеры. Дамиано — отдельная песня. Колючий донельзя, перекатывается из угла в угол, как грёбаный морской ёж. На лбу так и светится — не подходи, убьёт. Не дай бог с таким зазеваться — обнаружишь себя привязанным к стулу с парочкой проводов на причинных местах. В Роу явно чувствует себя как рыба в воде — скорее всего, вырос здесь, мыкаясь туда-сюда между бомжатскими ночлежками. Но упускать пацана из поля зрения в любом случае никак нельзя — уж больно мне интересен его брательник. Якопо — вот уж у кого явно есть «подвязки» с местными авторитетами. Часто появляется здесь, окружённый братвой, как пузатый графин домашнего лимонада в жаркий полдень. Около него часто крутятся ушлые китайцы из Чайнатауна да воришка Реми со своими прихвостнями — среди них этот увалень-итальянец явно имеет какой-то вес. Остаётся ещё шлюха Солери — в прежние времена я часто видел её на улицах, садящейся в третьесортные тачки офисных клерков. Конечно, она не знала, кто я такой на самом деле — для всех «уличных» я всегда был просто Лелло. Лелло, виртуозный мастер подделывать что угодно: от любимых серёжек вашей матушки до подписи вашего папаши в дарственной. Лелло был довольно отходчивым и соглашался, в общем-то, на любую работёнку. Деньги всегда брал строго вперёд, а работу сдавал в срок — негоже не оправдывать доверия своих клиентов. Кофе отдаёт какими-то помоями, и я, скривившись, заказываю бутылку пива — всё лучше, чем пить это недоразумение. Дверь «Рая» вдруг распахивается, и в уже и так душный клуб влетает дополнительная порция прогретого за день воздуха. Широкие лопасти вентилятора раскачиваются под потолком и справляются еле-еле. Опа. Процессия, на пару секунд застывшая в дверях, медленно двигается вперёд. Возглавляет крестный ход Де Анджелис, снова влезшая в свою поддельную личину — костюм проститутки Виви. За ней, покачиваясь на высоких каблуках, едва поспевает Кэсси — ещё одна местная давалка. На её пропитом лице явно отражаются только две вещи — пристрастие к дешёвому алкоголю и целый букет ЗППП. В самом конце примеряется к зигзагообразным шагам Кэсси высокий, как каланча, парень. Соломенная голова откинута чуть назад, так, что обнажается тонкая полупрозрачная шея. На бледной щеке алеет явно свежая рана и, кажется, что парнишку сначала кто-то разодрал пополам, а потом наспех сшил. Вышло не очень удачно: до такой степени он был нескладный, со слишком длинными руками, болтающимися, как плети, вдоль туловища, со тщедушной грудной клеткой. Живот, наоборот, выдавался чуть вперёд, как у голодающего африканского ребёнка. В спину Виктории этот малец вперился с такой надеждой, словно между лопатками у Де Анджелис приколочена путеводная звезда, не меньше. Короче, эта птичка прилетела сюда не просто так — Торкио, увидев эту компанию, тут же втянул воздух носом, как самая настоящая гончая. Перед обшарпанной дверью с табличкой «Д.С.» Виктория неожиданно замедляет шаг и сначала решительно пропихивает Кэсси вперёд, а затем, обхватывая дрожащие плечи пацана рукой, монотонно напутствует всякую хрень вроде «всё будет в лучшем виде, вот увидишь», «Кэсси подсобит, не волнуйся» и прочие «бла-бла-бла». Торкио вдруг снимается со своего места и, как тяжеловесный крейсер, отклонившийся от курса, двигает на улицу — перекурить. За ним, впрочем, не слишком торопясь, выходит и Давид. В последние несколько дней я видел их рядом чаще, чем раньше. Впрочем, понять, о чём именно они трепались за куревом, я едва ли мог: отец хоть и был итальянцем, в детстве обучать меня языку никто не спешил. Зачем, если в моей жизни изначально планировалось всего два пути: либо унаследовать «Coldrett Advertising», либо до конца жизни плавать в какой-нибудь скучной политической мути, возглавляя отцовскую пресс-службу. «Ну что же, — подумал я, допивая пиво и наблюдая, как неизвестный пацанчик с поеденной молью шубе протискивается в дверь, — Лингвиста из меня не вышло, пора бы заняться тем, что я умею лучше всего. Вербовка началась, и всем высокочувствительным лучше отойти от своих экранов».