Убийцы боли

POV Томас       — Дева Мария, благодати полная, благословенна Ты между жёнами, и благословен плод чрева Твоего, Иисус… Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей… — крошечный, истрёпанный от времени молитвослов выскальзывает из пальцев, когда я охаю от боли и сваливаюсь на колени, задевая головой дверную ручку. Еле работающая лампочка под потолком вдруг вспыхивает хищно-жёлтым слепящим светом, цоколь накалён до предела. Боль выжидает. Выжидает, чтобы затем накатить из ниоткуда, превратиться в неотступную морскую волну и утянуть меня на дно, туда, где блестят изрезанными боками стеклянные бутылки. Раны, которые я получаю, опускаясь на глубину, долго не заживают, и это мучительно. За последний месяц приступы стали повторяться чаще обычного, и у меня уже не получается списать всё на несбалансированное питание, когда раскалённая добела кочерга впивается мне в живот, зацепляет желудок и тонкую кишку. Я сразу предчувствую, что скоро поперечная кишка неизбежно завяжется узлом — следующие полчаса в вонючем туалете «Рая», заставленном пустыми бутылками из-под пива, обернутся настоящим кошмаром. Ещё минут пятнадцать уйдёт, чтобы привести себя в порядок после: немного освежиться, засунув голову под кран, вытереть потёкшую тушь туалетной бумагой. Ещё через пару минут низкий, гулкий голос Дила протяжно затянет «Тоб-и-и-и! Где тебя носит, лентяй ты эдакий!», и я поплетусь в подвал: таскать тяжёлые ящики с пивом и дешёвыми закусками из супермаркета. Днём я, словно бесплотная тень, скольжу вдоль стен, натянув на голову капюшон застиранной толстовки. Другие парни задевают меня не так настойчиво, как раньше, и я с лёгкостью могу притвориться, как будто меня и нет вовсе: бутылки сами собой материализуются в холодильнике, пока Заика Пит елозит по полу старой шваброй, бормоча ругательства; бокалы тоже моются сами по себе и становятся на стойку стройными рядами. Вечером становится уже сложнее скрываться от посторонних: бар заполняется мужчинами, и я инстинктивно сжимаюсь, боясь встретить Си или кого-то из бывших клиентов. Более того, вечером Джо заставляет меня надеть крохотные шорты из блестящей зелёной ткани и, становясь за стойку, я ощущаю себя голым: синяки и ссадины на рёбрах, подаренные Си Си в нашу последнюю встречу перед побегом ещё не зажили до конца, на шее алеет аллергичное красное пятно, голые руки и торс неприятно покалывает от холода.       — Привыкнешь, Золотой мальчик, — хмыкает Эрни, смакуя прозвище, которое сам же и придумал, — просто двигайся поактивнее! Дилан гогочет в углу раздевалки, попутно демонстрируя крепкую задницу и две ямочки на голой пояснице. Дэни, тихий парень с мышиного цвета волосами, тоскливо смотрит на меня и уходит прочь, на сцену — сегодня его очередь открывать вечер, пока Дил и Эрни смолят шмаль да попивают пиво в подсобке. Весь вечер я бесконечно бодяжу виски кокой, и в конце концов от её сладкого запаха меня неминуемо начинает мутить. Глаза быстро поддёргиваются знакомой светло-серой пеленой, язык во рту ворочается так натужно, будто его приклеили к нёбу.       — Эй, тебе бы присесть. За стойкой вдруг появляется новое лицо, ранее не успевшее примелькаться в «Раю». Невысокий крепкосбитый парень смотрит на меня поверх столешницы внимательными, бледно-голубыми глазами и всё повторяет «Ты как, нормально?» и «Может быть, помощь нужна?». Я неразборчиво хриплю что-то вроде «Всё нормально» и пыльным мешком сваливаюсь на скрипучий барный стул. Толпа улюлюкает и свистит: не шибко умелые танцы Дэни сегодня имеют ещё меньше успеха, чем обычно.       — Да на тебе лица нет! — восклицает незнакомец и решительно придвигает свой стул поближе, — Держи, глотни. У меня нет сил возражать или отшучиваться — вся моя решимость стекла холодным потом по лицу и осталась на грязном полу туалета. Сил задуматься и проанализировать ситуацию тоже нет — часто парням в подобных местах что-то подсыпают в напитки, а потом насилуют, прижав к склизкой плитке. Я судорожно сглатываю — верхнее нёбо напоминает наждак, щёки втягиваются от боли и застревают в узкой щели между зубных рядов. Боль невероятная, и мне кажется, что все об этом знают: знает тощий хрен, растянувшийся на столе напротив, знает толстяк, сующий деньги Дэни в трусы. И этот парень, «соломенная голова», тоже знает.       — Спазм, да? Херовая штука, брат, — со знанием дела продолжает незнакомец, шаря в своей сумке, — Надо что-то съесть. Вот, держи. На свет Божий вдруг появляется контейнер, наполненный домашней едой — привет из прошлой жизни, со светлой кухни Инес с большими панорамными окнами. Запечённая индейка, помидоры, салат-латук, несколько картофелин со сливочным сыром. Свежий хлеб с ломтиками пармезана.       — Поешь, — предлагает светловолосый парень, перегибаясь через стойку, чтобы достать вилку, — Матушка моя никак не возьмёт в толк, что на чёртов латук у меня аллергия. У меня нет ни сил, ни желания спорить — пелена из серой вдруг становится красной, и чёрные мушки бешено скачут под веками. Я отправляю свежие овощи и индейку в рот, и это так вкусно, что на глаза наворачиваются слёзы. Я стараюсь жевать медленно, растирая зубами каждый сочный кусочек. Но контейнер всё равно пустеет слишком скоро, и я готов разрыдаться: впереди маячит неминуемое возвращение к вонючим хот-догам. Боль совсем чуть-чуть отпускает, чтобы вскоре навалиться снова, ударяя по голове, словно обухом. Я почти слепну и хватаюсь мокрыми от пота пальцами за стойку, потому что стул подо мной начинает будто бы уплывать куда-то в сторону, давая опасный крен.       — Эй! — две хваткие руки цепляют меня за плечи и усаживают обратно, — Вот, надень, дрожишь же. Тонкий, пропахший табаком пиджак мне безбожно велик, но всё равно это лучше, чем ничего. Кутая руки в непривычно длинные рукава, я оглядываю своего благодетеля: при светлых глазах и выгоревших русых волосах ему досталась удивительная светло-оливковая кожа, тёмные брови и россыпь ржавых родинок на правой щеке. Золотистая голова уютно располагается на крепкой шее и плечах, ноги не слишком длинные, но на удивление гармонично смотрятся со взбитым, как свежее тесто, туловищем.       — Лео, — вдруг представляется парень, извлекая из кармана джинсов потрёпанную зелёную пачку сигарет «Салем», — а тебя как зовут?       — То… Томас, — брякаю я, и протяжная «м» ощущается на языке чем-то чужеродным. Опыт подсказывает мне, что за проявлениями доброты в Скид-Роу всегда таится что-то ещё: чужой член в сопротивляющемся рту, отпечатки ногтей на грязном матрасе, сорок долларов в кулаке.       — Отсос — двадцать долларов, в задницу — сорок, — хриплю я, закрывая крышку контейнера, — без «резинки» не работаю, имей в виду. Лео смотрит на меня широко раскрытыми глазами, словно я вдруг заговорил на давно вымершем языке.       — Тебе годков-то сколько? — осторожно уточняет он, шумно сдувая распушившуюся от влажности чёлку с глаз.       — Двадцать один, — без запинки вру я, сжимая левой рукой бесконечно дёргающееся от боли колено.       — Двадцать один… — протяжно повторяет Лео, как эхо, убирая контейнер в сумку, — Забудь об этом, вот что.       — Ладно, — ошалело откликаюсь я, в конец расслабляясь. Подумать только, кажется, товарно-денежные отношения такого рода и правда остались для меня в прошлом, в дождливой весне и маревном лете этого девяносто пятого.       — Ещё болит? — осторожно осведомляется Лео, кладя широкую мягкую ладонь мне на плечо. Его руки явно никогда не знали тяжёлой физической работы — чистые, розоватые лунки миндалевидных ногтей, ровные фаланги, центр ладони мягкий, словно у ребёнка. Волоски на предплечье светлые, округлый локоть опирается на барную стойку с небрежным изяществом. Штанины льняных брюк закатаны много выше щиколоток, а от мокасин из потёртой кожи наппа всё равно веет небрежным лоском.       — Болит, — честно говорю я, ослабевший от приступа, — болит, мать его.       — Вот, держи, — ещё раз пошарив по карманам, Лео извлекает наружу оранжевый пластиковый пузырёк с наклейкой, гласящей «Оксиконтин, Леонардо Грилло, двадцать миллиграмм», — выпей. Я беру в руки протянутый пузырёк и осторожно встряхиваю. Шесть маленьких белых таблеток на самом дне отзываются сухим стуком.       — Старая травма, — поясняет Лео, туша вторую сигарету в пепельнице, — головные боли мучают, знаешь ли. Особенно на погоду реагирует… лезу на стенку и как младенец реву, без шуток. А выпьешь одну — и всё как рукой снимает, прикинь? Мой доктор их называет «убийцы боли».       — Скоро пройдёт, — слабо отпираюсь я, ставя пузырёк на стойку, — так всегда бывает.       — Дело твоё, конечно, — легко соглашается Лео, ненароком задевая моё плечо. Из-за стены мне отчаянно жестикулирует Дил: крутит пальцем у виска и беззвучно суфлирует губами. «Работай, идиот!»       — Пора работать, — говорю. Кровь в висках бешено стучит, и кое-как поднявшись, наклоняюсь, чтобы поправить пластырь на кровоточащей пятке, — Спасибо за еду.       — Не за что, — приветливо улыбающееся лицо Леонардо смазывается в сторону, словно художник, его рисовавший, проводит широкой кистью справа налево в попытке исправить огрехи. Пол и потолок вдруг меняются местами, и моя голова падает на колени Лео, как перезрелое яблоко с плодоносной ветки. Его затылок, мягкий от обилия лихо закрученных кудрей, я вдруг ощущаю под своей слабеющей ладонью.       — Не переставай дышать, Томас, договорились? — удивительно быстро Лео перемещается к барному холодильнику, наливает воды в грязноватый стакан и подаёт мне, — Кивни, если слышишь меня. Кивок кажется мне сейчас сложнейшим движением на свете, но я всё равно заставляю отяжелевшую голову мотнуться вниз, к заходящемуся сердцу.       — Вот, запей, — таблетка проскальзывает в горло удивительно легко и проваливается в краснеющие недра моего воспалённого желудка, — Ты молодец, Томас, большой молодец. Боль встаёт «на паузу» всего через пять-десять минут, словно нажали кнопку «выкл», и это настоящее чудо. Божье чудо. «Богородице, Дево, радуйся, — читаю я про себя, когда от моей боли остаётся лишь бестелесный отголосок, — Благодатная Мария, Господь с Тобою. Двери милосердия отверзи нам, Благословенная, надеющиеся на тебя не погибнут да избавятся тобою от бед». POV Итан       — Подыграй мне, — шепчет Дамиано, прежде чем прижать моё пылающее лицо к низу своего живота, — только не оборачивайся, понял?       — Понял, — сквозь зубы шепчу я, через силу вдыхая мускусный запах его кожи и ощущая подошвами стоп истёртую дощатую сцену. Дамиано вытащил меня под свет одинокого прожектора и, виляя бёдрами, подыгрывая улюлюкающей толпе, быстро стянул короткую чёрную майку. Едва ли я успел что-либо спросить — слишком быстро оказался на коленях, прижатый к шесту затылком, а лицом — к обтянутым чёрным латексом бёдрам. Народу сегодня так много, что негде упасть даже самому маленькому яблоку. Стены «Рая» натужно трещат, пытаясь вместить всех посетителей. Вероятно, именно небывалое для этого места количество народу нас на этот раз спасло. Нас ищут — я понял это на днях, когда заметил на соседней улице старый Шевроле Корвет семидесятых годов, притаившийся среди мусорных баков, как выкинутая на берег хищная акула. За рулём примостилась парочка чернокожих хоуми в красных баскетбольных «найках», хранящие в багажнике монтировки для выбивания особо ценных сведений. Может быть, сейчас они тоже здесь, и я ощущаю острый укол сожаления — табельный пистолет, спасший наши жизни в первый раз, остался в кармане куртки. Мои подозрения не беспочвенны. Дамиано обеспокоен — я чувствую, как вздымаются его рёбра и живот. Бисеринка пота скатывается мне прямо в рот, и я быстро сглатываю её, ощущая, как распалённые взгляды посторонних мужчин жадно прожигают затылок.       — Давай, раздень его, Си Дам! — орут они, и Дамиано ещё крепче прижимает мою голову к своему животу, проводя руками по волосам и спине, — Вот так!       — Сними рубашку, — сквозь зубы шипит Дамиано и медленно наклоняется, чтобы подобрать несколько зелёных «десяток», — а то к завтрашнему утру наши мозги размажет по Роу ровным слоем.       — Кто они? — шепчу в ответ, поспешно расстёгивая рубашку пуговицу за пуговицей.       — Кто-то из «Бладс», я поспрашивал, — тихо, едва размыкая губы, — местные говорят, покойный Лоренцо им чем-то здорово насолил. Один из банды, Фео Лопес, сейчас ошивается в соседнем баре — притомился, наверное, прочёсывая тут всё вдоль и поперёк. Теперь парням из «Бладс», очевидно, сильно насолили мы, и спортивная сумка под скрипучими половицами в квартире Якопо — лучшее тому доказательство. Обхватив одной рукой шест, Дамиано поворачивается спиной к залу, без остановки покачивая бёдрами. Я, поспешно поднимаясь на ноги, следую его примеру и, не отрывая взгляда от хромированной поверхности, обвиваю руками чужой, блестящий от пота торс. Резинка его боксёров такая тугая, что я с трудом просовываю под неё руку, чтобы оставить пару банкнот. Кожа в паху — сухая и очень горячая, настолько, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не отдёрнуть руку. Уперев кулак в тазовую кость, чувствую, как подаются вперёд его бёдра, потому что того требует танец. Танец диктует, чтобы Дамиано опустился передо мной на колени, а потом и на спину, выгнувшись в пояснице и широко разведя пышущие жаром бёдра. Спутанные кудри в беспорядке рассыпаны по его груди и плечам, и бесстыдно расставленные ноги снова и снова поднимаются вверх. Его глаза широко распахнуты и явственно отражают мою собственную панику — я чувствую себя окружённым со всех стороны, как на учениях в Академии, когда нужно было во что бы то ни стало выбраться из плотного кольца вооружённых согруппников.       — Неуд, Торкио, — угрюмо ворчал Теодор Левинсон, старый офицер, проводивший подготовку, — Будешь и дальше так медленно двигаться — ты труп. Видя моё замешательство, Дамиано протягивает руку и проводит ей по моей голой груди — там, где протянулся старый тонкий шрам от шутихи. Моё десятое Рождество в Сан-Франциско, лёгкий удар, пузырящийся ожог, медленно затягивающийся розовой кожей. Чуть ниже пупка — осколок битой бутылки между камней на пляже Майл Рок, там, где пушистые волны ударяются о щербатые камни. Короткий белый шрам под пальцами Дамиано горит огнём, и крики толпы начинают звучать приглушённо, словно кто-то убавил громкость в динамиках.       — Наклонись ко мне, не застывай, как истукан, — шепчет он, аккуратно проводя кончиком указательного пальца по пряжке моего ремня, — давай же. «Будешь и дальше так медленно двигаться — ты труп». Дрожащей рукой я снова сую за пояс его боксёров пару мятых «пятёрок» и, ничего не соображая, наклоняюсь к чужой напряжённой шее, с намерением сделать хоть что-нибудь. Что угодно — лишь бы вырваться из оцепления. Холодный пот струится по моей спине, сердце колотится в горле, и я не придумываю ничего лучше, чем прикоснуться губами к бьющейся жилке. Там, где розовеет проколотая мочка уха и начинается кромка тёмных волос, утекающая на затылок.       — Кажется, этот красавчик хочет со мной в «приват», парни! — громко провозглашает Дамиано и, используя меня как живой рычаг, так быстро поднимается на ноги, что моим губам остаётся только почувствовать едва заметное колебание воздуха, — Проводите нас аплодисментами, мальчики! Овации длятся достаточно долго. Достаточно для того, чтобы мы успели проскользнуть в спасительную прохладу сумрачного приват-зала и запереть дверь. Дамиано приваливается к стене всем телом и шумно выдыхает.       — Фео тусит снаружи. Дерьмо, — кудрявые волосы окончательно прилипли к его шее и плечам, — Мы в полном дерьме. Зажав голову между собственных коленей, я насилу понимаю, о чём он говорит. Пересохшие губы дерёт, перед глазами в две стороны расходятся рябящие полосы. Я пытаюсь вспомнить, зачем я здесь. Что я здесь делаю, на заляпанном диване, полуобнажённый, с дрожащими руками, пропахший дымом и дешёвым освежителем воздуха. Пустая кобура на поясе ничего не весит, и эта пустота — словно чья-то глупая издёвка. Зажмурив воспалённые глаза, я в красках представлю, как разозлится Виктория, узнав обо всей этой истории: о перестрелке в «Линда Виста», о сумке с деньгами. Расследование должно двигаться вперёд, скажет она, и будет права: Грилло ни на секунду не даёт ей об этом забыть. Тот парень, которого она привела в клуб, теперь, кажется, играет за другую команду, прикормленный домашними обедами. Виктория сетует и, конечно же, винит себя — следовало предусмотреть, что Лео не упустит шанса завербовать паренька и насолить ей. Кажется, именно по его поводу они на днях спорили до хрипоты, распаляемые взаимной неприязнью. Нужно было что-то придумать. Избавиться от кровавых денег Лоренцо как можно скорее и попутно раскопать новых улик на картель, пока меня не выкинули из дела. Пока отец не выдал разочарованное «я так и знал», и на меня не пахнуло невыразительным душком его глухого презрения.       — Нужно избавиться от денег, Дамиано, — говорю я вслух, и карие глаза тут же опасно сужаются. Дамиано подлетает ко мне, хватает за руку, бешено вращая глазами от злости — ни следа былой вкрадчивости.       — В смысле, избавиться?! — небольшая комната вдруг вся заполняется запахом пота и негодования, — Я поймал пулю ради этого бабла, чёрт тебя дери, Этан! Оно мне нужно! Иноземная, неожиданно красивая «э» моего имени слетает с его губ так легко и привычно, что я вздрагиваю.       — Извини, — Дамиано отшатывается, и моя рука остаётся безвольно висеть вдоль тела, как только он её отпускает, — Мы что-нибудь придумаем.       — Поговори с братом, — осторожно говорю я, невольно задерживаясь взглядом на его розовых, налитых кровью губах, — может быть, он поможет. Иначе нас найдут на окраине Южного Централа в мусорных мешках, точно тебе говорю.       — Даже думать не смей, — на автомате кидает Давид, закусывая костяшки пальцев ровными зубами. От этого движения колкая волна мурашек окатывает мою шею и затылок, — Ты спас меня, я такого не забываю. Зеркальный шар под потолком раскачивается туда-сюда, и когда блики рассеиваются по чётко очерченному профилю, я вздрагиваю.       — Я эту кашу заварил, мне и расхлёбывать, окей? — полушёпотом говорит Дамиано, снова подходя ближе и опуская руку мне на плечо, — Я нас вытащу, даю слово. И ещё… Он запускает руку в голенище сапога, достаёт небольшой нож с блестящим, чуть изогнутым лезвием и плотно скрученную, довольно большую пачку денег.       — Вот, держи, — в рассеянном свете диско-бола новенькие купюры приобретают бирюзовый оттенок, — на обследование для твоего отца, здесь пять тысяч.       — Спасибо, — я забираю деньги и быстро засовываю в задний карман джинсов. Честное слово в Роу так мало значит, и мне ли об этом не знать.