Убийцы боли

POV Дамиано       — То есть как это — откинулся? Глаза Якопо — что две крупных десятицентовых монеты с профилем Авраама Линкольна. «In God we trust»— гласит старомодная чеканка над внушительной шевелюрой дядюшки Эйба. Бедняга всю жизнь положил на то, чтобы дать Югу свободу, а в конце концов был убит теми, за кого сражался. История — злая сука, и теперь освобождённые от рабовладельческого гнёта чёрные братья хотят убить нас. И я пускаюсь в долгие, путаные объяснения: как так вышло, что Гвасалия мёртв, почему моя голень напоминает раздутый детский мяч, и какого дьявола я притащил сюда «этого длинноволосого». За весь мой монолог Этан не издаёт ни звука. Только сидит в дальнем углу, в старом продавленном кресле моей матери и курит сигарету за сигаретой. Этан всё понимает, потому что я тараторю по-итальянски так быстро, что губы обжигает. Наверное, жалеет, что я втянул его во всё это. Сейчас сидел бы в каком-нибудь гараже да чинил тачки местных мажоров, у которых руки залезли в задницы настолько глубоко, что уже даже не торчат. Самого Этана я никогда не смог бы упрекнуть в лени — его собственные ладони с крупными пальцами усеяны въевшимися пятнами. Он любит работать без перчаток и, кажется, мало ценит любые другие защитные прослойки между собой и реальным миром. За время нашего знакомства я достаточно его изучил, чтобы понять: при внешней невозмутимости он обладал живым, любопытным, подвижным умом, не чурался нового и даже имел некую тягу к авантюризму. На моей шее, там, где касались его губы, кожу обдаёт приятным теплом. До перестрелке в «Висте» я старался думать о нём так же, как и о любом другом посетителе «Рая», как о клиенте, как о случайном парне за стойкой бара, каким он и был, когда мы только познакомились. Теперь же всё изменилось кардинально: начавшая затягиваться рана и ожог от пули на моей ноге, сумка с деньгами под скрипучей половицей, губы Этана на моей шее. Я отдавал себе отчёт в том, что это лёгкое, едва заметное посторонним прикосновение было продиктовано желанием поскорее ускользнуть от возможной погони, но всё же я не мог перестать думать о том, что теперь мы с ним связаны, связаны так или иначе, хотя, ей-богу, никто из нас этого не хотел.       — Где был Реми, я тебя спрашиваю?!       — А, этот французский кусок дерьма, — отвечаю я в тон брату и, засунув обе руки в карманы, пожимаю плечами, — Ни он, ни его дружки не явились на стрелку. Если бы ни Этан, ты паковал бы меня в гроб за сотню долларов да покупал цветы у пышногрудой Элли за углом.       — Паковал, говоришь… — задумчиво тянет Якопо, выпуская из уголка рта измочаленную зубочистку, — Стреляешь хорошо, значит? Этан роняет сигарету на пол, раздражённо шипит, откидывает тяжёлую косу за спину и с расстановкой отвечает: «Не жалуюсь». Сегодня Этан другой. Не задумчиво-отстранённый, как бывало в первые дни, не тревожно-настороженный, как в последнюю неделю. Я видел этот взгляд у многих: у Дилана, у Дэни, у Якопо, у проходящей по Роско проститутки. Это взгляд человека, который ведёт войну в своей голове: кровь уже заливает ему глаза, а он всё мечется, загнанный в черепную коробку. Человек делает выбор. Дилан выбирал, сдать ли меня Джо или всё-таки сохранить наши шаткие взаимоотношения бывших друзей. Дэни выбирает, пойти ли ему сегодня вечером в «Рай» крутить задом у шеста или вздёрнуться ко всем чертям на собственных шнурках, потому что дальше так жить невозможно. Якопо выбирает, рискнуть ли всем ради сияющего замка, который он построил у себя голове. Я выбираю продолжать вариться в этой ступе, наполненной дерьмом, или оставить брата, вскочить в тачку, прижимая к груди материну шкатулку, и дать по газам? Этан тоже делает свой выбор, я в этом уверен. Сбежать и спрятаться? Или заработать на лечение отца, рискуя собственной шкурой?       — Поработать на тебя? — его голос, хриплый из-за накопившего никотина, заставляет меня вернуться к разговору.       — Ну да, — Якопо, кажется, уже не злится, а пытается реанимировать свой едва дышащий бизнес, — Будешь работать с Рокко, нашим бухгалтером. Ты на доставке, а на нём все банковские операции. Постараемся сделать так, чтобы в бухгалтерские книги всё улеглось циферка к циферке, и ни один сраный коп не смог ничего разнюхать. А я взамен сделаю так, чтобы ты сохранил каждый волосок своей шикарной шевелюры, идёт? А ты… Когда нужно было, Якопо умел проявить характер, но мы оба знали, что гроза минует, минует обязательно.       — Будешь корпеть над бумажками со Стивенсом, пока мозг на место не встанет. И научись стрелять, мать твою. Всё это время мы ведём бессловесный диалог, понятный только нам двоим. «Доверяешь ему?» «Да». «Типа настолько, что доверил бы патлатому свою жизнь?» «Я уже говорил: только благодаря ему я и жив, усёк, нет?»       — Идёт, — моё сердце, сделав вдруг странное движение к дрожащему кадыку, на секунду замирает и, замешкавшись, отправляется в грудную клетку, туда, где ему и место. Неожиданно выбор Этана определяет и мой — я думаю, что побег в текущих обстоятельствах может и подождать, ведь я обещал ему всё уладить. Воздух в нашей крошечной каморке разряжается и начинает пахнуть почти так же, как и всегда: горелым кофе, средством от насекомых и консервированным супом по два доллара. Разве что в нос постоянно лезет запах ежевики, который Этан принес с собой.       — Салют, братва! — вдруг в дверной проём протискивается чья-то голова с афро-причёской такого объёма, которого я никогда в жизни не видывал. Кажется, что на голове у этого парня недавно произошёл взрыв, и теперь ему всю оставшуюся жизнь придётся разгребать разрушительные последствия. Кудри на затылке торчат во все стороны и, кажется, пытаются преодолеть силу притяжения, а затем поднять своего владельца в воздух.       — Салют, Ро! — улыбается Якопо, обнажая парочку фальшивых зубов, — Как дела в мире финансовых махинаций?       — Цветём потихонечку, — Стивенс расплывается в ответной улыбке, и от этого его лицо приобретает ещё больше сходства с Безумным шляпником, — Ну-с, где денежки-то? Остаток дня Рокки проводит у нас, окружённый бухгалтерскими книгами, словно ребёнок — коробками с подарками. Я весь день исправно отбываю повинность, наложенную братом — бегаю в ближайший магазин и таскаю Стивенсу то бутылку пива, то мармеладных мишек. Он только посмеивается и говорит, что так «соображает лучше». После бесконечных скитаний по окрестным супермаркетам я завожу мотор и даю дёру из душной тесноты — до сумерек гуляю по береговой линии Лонг бич, наблюдая, как вдалеке трутся боками огромные белые крейсеры; иногда хожу пострелять на выжженный пустырь на самой окраине. Этан тоже времени зря не теряет: весь день начищает свой и так до безобразия блестящий Кольт да терпеливо выслушивает планы Якопо. Будущие, наверняка опасные «стрелки» встают у меня перед глазами так явно, что начавшая было заживать рана на ноге отзывается фантомной болью. Якопо обещает Этану подмогу, и при упоминании Реми незнакомое мне ранее чувство острой неприязни подступает к горлу. Удача была на нашей стороне в первый раз, но где гарантия, что в следующий Этан окажется достаточно быстр, достаточно ловок, достаточно дипломатичен? Мексиканские воротилы и слыхом не слыхивали о дипломатии. Нельзя забывать и о чуваках из «Бладс» — они о нас уж точно не забыли. С тех пор, как Этан согласился работать на Якопо, я вижу его раз в несколько дней, обычно из-за непомерных стопок финансовой отчётности, к которой Рокко без стеснения меня припахал. Пару раз Этан даже присаживался рядом со мной и с лёгкостью подбивал цифры в квартальном отчёте, подняв чёрные очки на лоб и задумчиво закусив ободок кольца на указательном пальце. Это случилось лишь однажды, и больше не повторялось — всё чаще он стал пропадать на встречах, организованных братками Якопо, и лишь в воскресенье заходил в нашу жалкую лачугу, совершенно вымотанный. Пил свою обычную кружку кофе, похожую на напёрсток, и уходил на очередную «стрелку» или прятался в серую громадину своего кондо. Ночевать он остался лишь раз, согнувшись в три погибели на диване и подложив под голову бухгалтерскую книгу Рокко. Я не обижался — наверняка у него в распоряжении есть собственное приличное жильё. Кто захочет проснуться и обнаружить под боком рыжего таракана? Мы с Якопо занимали лишь полторы комнаты и кухню в огромном общежитии для малоимущих. Говорят, когда-то это было приличное социальное жильё, и заселиться сюда было редкой удачей. Сейчас же его золотые дни явно миновали — по углам здесь ютится редкостный сброд, в застенках принимают наркотики, а вой полицейских сирен под окнами — обычное дело. Подростком я часто представлял, что живу в комнате среднестатистического американского ребёнка, которому по голове жахнул пубертат. Я бы обклеивал стены постерами с музыкантами и голливудскими звёздами, складировал под кроватью пахнущие мятой обёртки от жвачки «Вригли», валялся в гостиной и без конца смотрел кабельное, а вечером шёл кататься на скейте или ехал купаться с друзьями в Малибу. Хотя нищенское существование мне и опротивело, за прошедшие годы я научился воспринимать его как досадную помеху, стараясь как можно реже появляться дома. С появлением Этана что-то изменилось — теперь, возвращаясь на Аламеда стрит, я всё чаще ощущал жгучую волну стыда за каждый миллиметр моего запущенного жилища. «Может быть, если я приведу здесь всё в порядок, он будет приходить почаще? Не сбежит как мама, как папа, как каждый, с кем я был близок однажды?» — думаю я, выбрасывая гору окурков в мусорное ведро. «Он может уйти, когда захочет, — оправдывается тоненький внутренний голос, — просто… Просто я не хочу, чтобы ему было противно здесь находится, только и всего». С остервенением я раскрываю чёрный мусорный пакет и забрасываю в его огромную пасть всё, что плохо лежит: высохшую подводку с открытой крышкой, заплесневелые остатки еды, изорванную газету со сводкой новостей месячной давности, которую я использовал как скатерть. Последним в мешке исчезает моё ветхое постельное бельё. До конца не веря, что действительно делаю это, я выхожу под рассеянный бледно-жёлтый солнечный свет и бегу на перекрёсток Аламеда и Лейн — в магазин подержанных товаров. Редкая удача — в куче мятых скатертей и салфеток обнаруживается почти новый комплект постельного белья. Выгребаю из карманов то, что осталось от получки — не Бог весть какое богатство, но хватит. Пара долларов остаётся на прачечную и даже хватает на стаканчик кондиционера, который я наливаю из большого синего флакона — на его выпуклом пузе мирно пасётся мультяшная корова. Дома, оглядев ослепительно белую простынь, похожую на остров в бушующем океане, я опускаюсь на колени и вдыхаю запах кондиционера. Я понимаю, что в рекламе по телеку стопудово пиздят, и альпийские луга пахнут по-другому, но всё равно — запах хороший. Плотный хлопок чуть похрустывает между пальцами, и я касаюсь щекой переплетения нитей. Это приятно. Надеюсь, Этану понравится. Этан не знает, что эта кровать, устланная скрипящими от чистоты простынями, обнажает всю мою подноготную едва ли не больше, чем ежевечерние танцы у шеста. Своё тело я научился обнажать бесчувственно, почти механически, превращаясь скорее в субъект, чем объект. Обнажить свою душу — вот что по-настоящему страшно. Пока ты кутаешь её в непробиваемый тёмный кокон — ты неуязвим. Эта белая громадина явно говорит об одном — мне мучительно, до зарезу нужен друг. Нужен кто-то… близкий. Бывало, Этан чуть заметно хмурился, склонившись над кипой бумаг, заполненных цифрами, в которых я ни черта не смыслил, а потом ловил мой взгляд, и уголок его губ едва заметно дёргался вверх. Тогда мне казалось, что он мог бы им стать. Этой же ночью я уступаю Этану свою постель, а сам ложусь рядом, на огромную спортивную куртку Якопо, оставшуюся ещё со времён житья в Фарго. Она забыто пахнет холодом и снегом, а ещё — моим детством: игрой в снежки у разрушенной фабрики Квелли, поцарапанной пудреницей соцработницы, тягучей карамелью на палочке и чуть заметно — сыростью и плесенью. Сон приходит быстро, и я проваливаюсь в него сразу, да так глубоко, что не слышу торопливых шагов по лестнице наверх. Не слышу, как Этан стягивает свою куртку и на цыпочках проходит в нашу комнату, за ширму с кисточками. Чертыхается, налетев со всего маху на мои ботинки, валяющиеся прямо тут, на полу, около огромной кучи журналов «Спорт Иллюстрейтед», на которую я притулил свою тяжёлую голову. Аккуратно убирает ботинки в сторону, а шнурки заправляет внутрь. Не раздеваясь, проводит рукой по свежему белью и аккуратно подносит пальцы к точёному носу с раздутыми ноздрями. Втягивает ими химический запах чистоты и в конце концов валится на кровать, как подкошенный. Этан не сомкнёт глаз до самого рассвета, а под утро, привалившись к взбитой подушке, всё же ненадолго забудется рваным, неровным сном. Когда я проснусь, об его присутствии мне намекнёт лишь кольцо, случайно оставленное у кровати. Уроборос. Змея, кусающая себя за хвост. POV Виктория       — Прости, что долго не приходила, Тоби, — говорю я, наблюдая за заострённым профилем парнишки сквозь зелёное бутылочное стекло.       — Ничего страшного, Ви, тебе не за что извинятся, — отмахивается тот, и его изящное запястье, пронзённое неярким декабрьским солнцем, кажется почти прозрачным, — Ты меня сюда устроила, и этого достаточно. Я очень благодарен, правда. И ещё… Я вопросительно поднимаю брови, выпуская изо рта коктейльную трубочку.       — Меня зовут не Тоби. Моё настоящее имя — Том, Томас. Томас Раджи, — он снова протягивает руку, и я жму её безо всяких раздумий, — Эта панельная кличка намертво приклеилась, и я решил… к чёрту её! Он выглядит лучше. Гораздо лучше, чем в нашу первую встречу: тени под глазами будто стали светлее, щёки налились нежно-розовым румянцем, рана на лице окончательно затянулась, а синяки на запястьях из лиловых сделались бледно-жёлтыми и скоро пропадут совсем. А ещё улыбка — яркая, задорная, широкая. Словно тебе в лицо на пару секунд заглядывает солнечный зайчик. Выпадающая буква «м» стала последним штрихом в его портрете, который я для себя составила. Запрос в социальные службы тоже здорово помог — уже через неделю после нашего знакомства личное дело Томаса легло на мой рабочий стол. К двум годам скитаний по улицам добавилось несчастливое детство в католическом приюте, непродолжительное прибывание в семье богачей Гризман, побег. Дальше ниточка обрывалась, и её конец затерялся бы где-то в дебрях Роу, если бы не наше нечаянное знакомство.       — Выглядишь хорошо, — осторожно замечаю я, всасывая дерьмовый джин-тоник через коктейльную соломинку, — желудок больше не беспокоит?       — Нет, и… Знаешь, — Томас заговорщицки подносит открытую ладонь ко рту, и я понимаю, что он только и ждал повода, чтобы сообщить мне эту новость, — Есть один парень…       — Да? — улыбаюсь я, заправляя прядь волос за ухо.       — Мы познакомились на этом самом месте, можешь себе представить? Мне было так хреново, что ноги подкашивались. Он мне кое-что дал, и боль как рукой сняло, просто чудеса в решете! Пока я безуспешно пытаюсь вставить хоть слово в оживлённый поток его мыслей, кое-что не даёт мне покоя. Синяк на задней поверхности шеи, который я замазывала всё утро, немного ноет, а шишка на затылке, размером с садовую сливу, и вовсе мешает вычеркнуть из памяти произошедшее. Всё случилось несколько дней назад, когда я пришла в «Рай», чтобы обменяться новостями с Итаном. Оксиконтин разорвался бомбой, и Винар каждую неделю хватался за голову, просматривая отчёты медэкспертов о вскрытиях. Трупы были накачаны под завязку дозами по шестьдесят, восемьдесят миллиграмм. Профессиональные медицинские СМИ между тем пестрили заголовками: «Пердью Фарма» выпустит на рынок дозировку девяносто миллиграмм». «FDA одобрило применение «Оксиконтина» от боли различного генеза». «Оксиконтин» для детей — реальность?» После прочтения таких сводок мне становилось по-настоящему дурно — один раз я даже выблевала свой завтрак в туалете полицейского управления. Дома меня опять было не застать — Дженис оставалось только всплёскивать руками да возвращаться каждый вечер в пустую постель. Своеволие Торкио было последней каплей. Ей-богу, я была готова прибить его прямо там, спрятать тело в мусорный бак и сбросить ко всем чертям с моста «Винсент-Томас».       — Что мне надо было делать?! — огрызался он, тряся своей чёрной гривой, — Скажешь, отказаться?       — Нужно было прийти ко мне! — вопила я, размахивая руками, отчего кончик моей сигареты метался, как привязанный светлячок, — Мы бы придумали, как выпутаться, не подвергая тебя опасности! Подставляться под пули из-за этого малолетнего гангстера… Да он пушку держать едва научился… Итан жарко вспыхнул: сначала загорелись щёки, за ними — шея.       — Они бы его убили, — ответил он неожиданно тихо, но твёрдо, — Что если бы убили твоего информатора? Неожиданно ярко мне представляется мёртвый Томас — с аккуратным пулевым отверстием в затылочной части головы, окровавленный кусок свинца, необходимость писать отчет по баллистике. Меня передёрнуло.       — Нам нужно отследить всю цепочку полностью, — сказала я уже спокойнее, — Может этот тип… как его?       — Реми, — отозвался Итан с небольшим опозданием. Кажется, он меня почти не слушал.       — Он может что-то знать про Морено и его дела? Про Якопо он уж точно хорошо осведомлён.       — Я попробую его разговорить, — устало выдохнул Итан и облокотился на кирпичную стену. С начала расследования он стал выглядеть гораздо хуже, и даже свежий загар не смог исправить ситуацию.       — Эй, всё в порядке?       — Да, просто не выспался совсем. «Обычное дело, — думала я, понимающе глядя на Торкио и поневоле вспоминая своё первое дело, — Не спишь, не ешь, утопаешь в бюрократии и хочешь прострелить себе ногу».       — Я посмотрел бухгалтерские книги клуба, — сказал Итан, заводя волосы за уши, — Они планируют «причесать» свою отчётность, но оригинал в любом случае должен остаться у этого парня, Рокко.       — Это Стивенс-то? — понимающе хмыкнула я, давя окурок носком сапога, — Частый гость на женской панели.       — Да, он. Бухгалтерия и правда выглядит хорошо, значит, что-то он таки смыслит.       — У него будет много времени подумать о цифрах за решёткой, — мрачно резюмировала я, поправляя кобуру, спрятанную в складках огромной джинсовки, — Я его достану. А ты держи меня в курсе, окей? И не смей так рисковать больше!       — Приятно, что ты за меня переживаешь, — парировал Итан с несвойственной для него широкой улыбкой.       — Заткнись, умник. Когда его Форд отъехал с задворок «Рая», дышать вдруг стало легче, и настроение улучшилось. Я даже едва заметно пританцовывала, двигаясь в направлении Лейн.       — Ну прямо Дон Кихот и его верный Санчо Панса! — голос, раздавшийся за спиной, буквально пригвоздил меня к месту, — Я смотрю, вы никак спелись?       — Чего тебе нужно, Грилло? — меня как холодной водой окатило. Я снова в управлении. На пару лет моложе, трясусь от беззвучной истерики в кабинете Винара. Он, мой ментор, не может ни сказать, ни сделать ничего, чтобы помочь. Потому что я проиграла. Проиграла в тот самый момент, когда отстранили Алекса. Я помню его взгляд на суде — такой бывает у тонущего в ванной щенка или котёнка с перебитой лапой. Спаси меня, спаси меня, спаси меня.       — Я, в отличие от тебя, занят делом, — самодовольно ухмыльнулся Лео, закуривая свой вонючий «Салем», — Посмотри вон туда. Давай, не стесняйся. Нехотя я устремила взгляд сквозь крошечное сквозное окошко на двери запасного выхода, заляпанное птичьим помётом. Я увидела склонённую голову Томаса — светлые волосы налипли на лоб от духоты, капелька пота свисает с кончика носа, челюсти работают медленно, стараясь прожевать каждый кусочек домашней пиццы с анчоусами и базиликом.       — Какой он послушный, зацени, а? Когда я с ним закончу… — улыбаясь собственным мыслям, Лео довольно зажмурился и поправил свои «Рэй бан», — он будет есть у меня из рук и приносить улики в зубах вместе с утренним кофе.       — Что ты, мать твою, удумал? — зашипела я, в одну секунду сокращая и так небольшое расстояние между нами. От ярости и сигаретного дыма меня начало тошнить и, не успев даже толком подумать, я вырвала сигарету прямо из его рта, тут же придавив её каблуком, — Что ты, блять, о себе вообразил?!       — Знаешь, почему тебе никогда не стать хорошим следаком, Де Анджелис? — ничуть не смутившись, он зажёг вторую сигарету, сделал конскую затяжку и выдохнул дым мне прямо в лицо, — Сказать? Чёртову ублюдку нахрен не сдался никакой диалог — он просто хочет меня позлить.       — Ты слишком совестливая. И пиздец какая чувствительная, да? Такая эмоциональная… — всё ещё улыбаясь, Лео провёл рукой по моей шее, и загнанный пульс возмущённо забился меж его пальцев.       — Ты чёртов псих, у тебя ни грамма совести нет! Как и у твоего толстосума-папочки! Интересно, семейку Грилло штампуют на заводе?! Всё произошло слишком быстро — так, что я не успела ни уклониться, ни попробовать дать сдачи. Крепкая, уверенная рука сомкнулась у меня на горле, а затылок встретился с неровной кирпичной кладкой. Перед глазами, как обрывки детской хлопушки, понеслись разноцветные круги. Я пыталась ухватить ртом хоть немного воздуха, но безуспешно — весь мой мир схлопнулся до сузившихся, холодно-голубых глаз Грилло, с острыми, как буравчики, зрачками.       — Сука, — с каждой буквой, с каждым свистящим звуком хватка всё крепла, — не смей упоминать моего отца! Ослеплённая болью, я слепо шарила по собственному туловищу в поисках пистолета.       — Видимо, прошлый опыт тебя ничему не научил, — шипел Лео, и острый, как бритва, кончик языка мелькал между идеально ровными зубами, — Ну так я повторю. Я буду вести это расследование так, как мне угодно. Попытаешься мне помешать — закончишь как Смит, усекла?! Мои пальцы наконец сомкнулись на кобуре, и это придало немного сил.       — О-отпусти меня, не то прострелю колен-но, — перед глазами всё плыло, и когда Грилло наконец разжал пальцы, мне с трудом удалось удержать жалкое подобие равновесия.       — Да у тебя кишка тонка. Тем более, я всегда на шаг впереди тебя, дорогуша. Пока он уходил, жизнерадостно насвистывая какую-то попсовую мелодию, у меня в жилах леденела кровь. Осколок льда встал прямо поперёк горла, когда я увидела, как он весело поприветствовал сразу же расплывшегося в улыбке Томаса.       — …его зовут Лео. В выходные зовёт меня покататься на каяке, пока погода совсем не испортилась. А то скоро зарядят дожди. Ви, ты слушаешь? «Всегда на шаг впереди тебя, дорогуша».       — Ты говорил о каких-то болеутоляющих таблетках… Может, дашь мне одну, а то голова просто раскалывается, — с трудом выдавливаю я, пока в висках стучит отбойный молоток.       — Да не вопрос, — Томас шарит по карманам, — Чёрт, куда они запропастились… А, вот. Белая таблетка со знакомой насечкой лежит на его ладони, маленькая, удивительно безобидная.       — Из головы совсем вылетело… Окс… — Раджи почёсывает затылок в тщетной попытке вспомнить незнакомое название, — Эй, Вив, ты куда?       — Мне нужно на воздух, — едва нашарив кошелёк, я кидаю на стойку пару долларов и бросаюсь к выходу из бара, — Увидимся позже.       — Ладно, — Томас закидывает оставленную таблетку в рот, как конфету. На выходе налетаю на пару пьяных мексиканцев — они что-то кричат по-испански, но мне всё равно. Трубка телефона-автомата липкая от пота, и цифры бешено скачут перед глазами, пока я пытаюсь дозвониться в управление.       — Джен, возьми хренову трубку… Чёрт, чёрт, чёрт! Медленно оседаю на пол — бестелесный голос диспетчера предлагает мне «внести еще девяносто девять центов для продолжения разговора». Панические атаки случались у меня и раньше, в подростковом возрасте — особенно часто. Бывало, я неделями не выходила из дома, игнорировала школьные поездки, пикники и вылазки на пляж. Когда я ощущала себя человеком без кожи, папа обнимал меня и повторял, что моя чувствительность — это благо, а не наказание. «Тебе не безразлично чужое горе, девочка моя. Сострадание — это дар, доступный немногим». Откинуть собственные симпатии на работе стоило мне нечеловеческих усилий. Я старалась, как могла, оставаться беспристрастной, но, увы, безуспешно. За тонкими личными делами свидетелей для меня всегда крылась целая история, которая со временем обрастала фактами, неминуемо превращаясь в живого человека из плоти и крови. Так случилось и с Томасом — чем ближе я узнавала его, тем больше привязывалась и теперь никак не могла смириться с драконовскими методами Грилло.       — Эй, дамочка, вы живы?! — малолетний чернокожий оборванец со ржавой консервной банкой в руке дёргает за каблук моего сапога и красноречиво трясёт рукой — ждёт подачки.       — Держи доллар и беги, — говорю я, всё ещё стараясь справиться с мелкой дрожью.       — У меня доллар! Мне дали доллар! — радостно вопит мальчонка и устремляется вниз по Лейн стрит, вдоль которой бездомные воздвигли свои палаточные владения. Ещё десять минут я выбираюсь из телефонной будки и, кое-как доковыляв до машины, отправляюсь в участок, пробираясь между здешних развалюх на максимально возможной скорости. Надеюсь, Милли ещё не закрыла архив — мне нужно работать.