Убийцы боли

POV Итан Красивые руки поднимаются от колен к бёдрам, поглаживают ягодицы, перемещаются на поясницу и выше — к рёбрам. Правая ладонь зажимает рот агонизирующему Христу, который навсегда застыл в немом крике. Я, примагниченный к стене, подношу собственную руку ко рту и закусываю костяшку указательного пальца. Зубы смыкаются, но секундная боль не освобождает от наваждения: его спина, полностью захваченная танцем, уже начинает блестеть от пота, бёдра и ягодицы напрягаются и тоже приходят в движение, делая один полукруг, затем второй. Пара тёмно-карих глаз смотрит на меня из-за вздыбленного плеча, и этот взгляд, кажется, пробирается под одежду и даже глубже. Его тело будто принимает летучую форму и разом проваливается в мои глазницы, в рот, в ноздри, в ушные раковины.       — Можешь… дотронуться, если хочешь, — шёпот отдаётся в моих ушах, во много раз усиленный подступающим желанием и ужасом перед ним. Я не хочу. Не могу. Дамиано тем временем разворачивается ко мне лицом, и холодные отсветы зеркального шара, одиноко висящего под потолком, пляшут по скулам, по подбородку, западают в приоткрытый рот. Этот рот, открываясь больше положенного, облизывается, заставляя меня ещё плотнее прижаться к стене, судорожно растопырить пальцы и зажмурить глаза. Сквозь пылающие веки я всё равно безотрывно слежу за его движениями, не в силах оторваться, наскоро пришитый кривыми стежками к мышцам живота и подрагивающей руке, которая прямо сейчас скользит под короткие шорты, будто случайно задевая пряжку моего ремня. Дуло табельного пистолета обдаёт поясницу холодом, рукоять больно врезается в спину как напоминание о долге, о присяге, которую я принёс, о том, зачем я на самом деле здесь. Я хочу ему признаться, видит Мадонна. Заготовленная речь застревает в горле и глупо булькает. С каждой секундой моё намерение, раньше казавшееся таким выверенным, разом покрывается прорехами, как история начинающего писателя — сюжетными дырами. Дамиано вдруг подаётся ко мне всем телом, становится близко-близко, так, что его кудри, отдающие сигаретным дымом и раздавленными вишнями, касаются моего лица. Несмотря на невидимый жар, волнами исходящий из его рта, прикосновение рук оказывается ледяным, и я вздрагиваю всем телом.       — Ты хотел что-то сказать мне, да, Итан? — колкая «и», похожая на острую булавку, западает в рот и пронзает язык. Боль такая, что хочется тут же высунуть язык из безопасной тёмной пещеры рта и выдернуть это острие.       — Тебе лучше признаться, пока они не пришли, — тянет Дамиано, лениво доставая нож из голенища, — Тик-так, Итан, тик-так…       — В чём признаться? — шепчу я, пытаясь увернуться от его пальцев, сжимающих оружие. Мой язык, всё ещё пришпиленный к ноющему нёбу, разбухает, словно после пчелиного укуса. Острие вспарывает живот, и я беспомощно наблюдаю, как монструозное красное пятно расползается во все стороны. Это не больно, вот только рот наполняется кровью. Она вязкая, она настоящая.       — Ты знаешь, в чём, — шепчет Дамиано в ответ, и когда дверь распахивается, спокойно отходит в сторону, снова вытирая окровавленный нож о голенище.       — Подними руки! Сейчас же! — в разъярённой девушке в полицейской форме я едва узнаю Викторию, дуло табельного пистолета направлено прямо мне в лоб, — Подними руки, чтобы я их видела!       — Вик, это же я! — пытаясь унять дрожь, я выпутываюсь из рукавов рубашки, и тёмная струйка крови скользит вниз, от нижней губы к подбородку.       — Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Вы понимаете свои права? За моей спиной вдруг появляется Леонардо Грилло — я узнаю его чеканный шаг и запах одеколона.       — Вы понимаете свои права?       — Дамиано, скажи им! Скажи, что я этого не делал! Ты же знаешь, что я этого не делал! — вырвавшись из цепких объятий Грилло, я подаюсь вперёд. Кровь уже залила грудную клетку и живот и теперь стекает в ботинки — Дамиано, увидев меня, тут же отшатывается.       — Откуда мне знать? — пожимает он плечами, и Христос, застрявший меж рёбер, ехидно усмехается, — Откуда мне знать, что ты не лжёшь?       — Отп-у-ус-с-ти меня! — снова пытаюсь вырваться, но безуспешно. Наручники закрываются на запястьях со скупым щелчком, и Лео удовлетворённо усмехается, — Чёрт! Виктория! Кривясь в точности как Дамиано, Де Анджелис утирает мой окровавленный рот и флегматично закуривает.       — Ты говорил, что расследование продвигается. Говорил, он у нас в кармане. И что теперь? Что я напишу в отчёте для Винара? Лео за моей спиной гадко хихикает.       — Десять лет, Торкио, десять лет… За хранение и покрывательство… За сопротивление сотруднику полиции… — один за другим он загибает пальцы. Зеркальный шар под потолком крутится всё быстрее и быстрее — как стеклянная бутылка из-под пива на весёлой вечеринке. Моя кровь уже затопила всю комнату и начинает стекать по стенам, влекомая неумолимой силой притяжения. Удивительно, как её много в человеческом теле.       — Мать твою, парень, проснись! Пластиковая приборная панель, всё это время служившая мне подушкой, здорово нагрелась на послеполуденном солнце, и теперь на моей впалой щеке красуется красное пятно. В машине нестерпимо душно.       — Ты кричал во сне. «Я не виновен! Я не виновен!» — тоненьким голоском пищит Реми, прихлёбывая кофе из бумажного стаканчика с ближайшей заправочной станции, — Во дела… Солнце светит слишком ярко и, изо всех сил игнорируя резь в глазах, я нащупываю в правом кармане солнечные очки, а в левом — таблетку аспирина.       — Открой чёртовы окна! — тошнота подкатывает к горлу, и я едва успеваю распахнуть дверь машины. Меня рвёт: вчерашний бурито из мексиканской харчевни, кофе, сваренный Дамиано, несвежий салат из супермаркета. Над мостом Винсент-Томас уже давно навис красно-оранжевый солнечный круг, а в воздухе разлиты десятки разных звуков: от грохота автострады до обильно присыпанной матом речи работников порта Лонг Бич. Идея ждать под мостом принадлежала Реми, и я, изнурённый бессонницей, сдуру согласился. Жалкий асфальтовый островок парковки, невесть как поместившийся под висячей громадой моста, просматривался со всех сторон. Одна из береговых опор могла бы стать отличным укрытием, если бы не кишащий народом порт, прибывающие челночники, и гам, гам, гам. Гам без конца. Я не сплю уже третий день. Каждый звук, ненароком достигающий моей ушной раковины, раздирает барабанные перепонки, заставляя их безостановочно колебаться. Вода, окружающая порт со всех сторон, кажется слишком безобразно голубой. Шуточки Реми с французским прононсом неимоверно бесят, и, справляя нужду в кустах под мостом, я безостановочно матерюсь сквозь зубы. Мы торчим под мостом уже больше суток — Реми продолжает уверять меня, что нас вот-вот осыпят кэшем. «Ну ты что, парень… Всё на мази. Эсмаэль Морено своё слово держит, чтоб мне провалиться! Настоящий виртуоз — так красиво съебаться из тюрьмы, хе-хе… Это уметь надо!» Такие пассажи Реми производил в огромных количествах, и через несколько часов я уже перестал обращать на них внимание. Ствол держал к себе как можно ближе — чёрт знает, что взбредёт в его лысую голову. Сон, сморивший меня в этот погожий день, оборачивается кошмаром и, игнорируя окрики француза, я отправляюсь в доки, снуя между стайками мексиканских мигрантов. Ледяная вода, которую я без устали плещу себе в лицо на заправочной станции, не приносит облегчения. Щёки горят, и я со стоном приваливаюсь к запертой двери уборной. Безуспешно я пытаюсь разложить последние события по полочкам в своей голове, но крепкие и надёжные когда-то полки трещат и прогибаются под мешаниной из лиц, голосов, прикосновений, ощущений. Мягкий хлопок в общежитии на Аламеда стрит и сгоревший кофе. Потный ободок руля, горчащая под языком таблетка аспирина. Пластиковый пакет с долларами на перекрёстке бульвара Авалон и Вест-Анахейм стрит. Дамиано спит на полу, положив одну руку под щёку. Пластиковый пакет с долларами на парковке у магазина «Ральфс». Сырная вонь изо рта французишки. Полицейский жетон, спрятанный в мой левый ботинок. Дамиано спит на полу, положив одну руку под щёку. Острый укол в висок — возвращается мигрень. В последнюю неделю Дамиано часто приходит ко мне в обрывках снов, навеянных мелатонином. Почти всегда я вижу его на Венис Бич. Вижу, как он бежит, поднимая тучи песка, и обрезанные много выше колен джинсы все промокли. Его кудри пахнут солью и почему-то жжёной древесиной.
 Иногда во сне я бегу за ним: окликаю, прошу притормозить, протягиваю руки. Сны никогда не повторяются, но он всегда ускользает: то проваливается сквозь песок, стоит мне дотронуться до его руки, то заходит в воду и погружается с головой, чтобы никогда больше не всплыть. Подскакивая в автомобильном кресле, я неизменно просыпаюсь, больно ударяясь головой о крышу машины, едва слышно чертыхаюсь под громогласный храп Реми. В сегодняшнем сне всё по-другому. Дамиано из моего сна развязно крутит «восьмёрку» бёдрами, а моя напарница хочет меня пристрелить. Сотканный бессонницей Лео Грилло удивительно похож на настоящего. Моё возбуждение тоже настоящее, как и Дамиано. Весь Дамиано с распущенными кудрями, с припухшими губами. Он больше не убегает. Укоризненный Христос в терновом венце. Дамиано убивает меня, убивает хладнокровно, проворачивая нож несколько раз. Пластиковый пакет с долларами на Восточной Седьмой. Звонок отцу где-то между сэндвичем с курицей и запотевшей банкой коки. Неприятная пустота на указательном пальце, почти разгладившийся след от кольца, длинная царапина на запястье — зацепился за ржавый гвоздь в доках. Оперевшись на грязную раковину обеими руками, я шепчу себе, что она настоящая. Содранная до крови рука саднит наяву. Хриплый спросонья голос отца тоже мне не снился — эти чуть недовольные интонации знакомы мне с самого раннего детства. Раз за разом я повторяю, что Вик не может причинить мне вреда. Сможет ли Дамиано? Смогу ли я? Смогу ли я, когда расследование неизбежно закончится, арестовать его? А его брата? Набирая полную раковину ледяной воды, я на пару секунд опускаю в неё пылающее лицо и уши, поворачиваю голову то в одну, то в другую сторону, так, чтобы намокли даже затянутые в тугой хвост волосы. Дамиано улыбается мне с поверхности зеркала, и когда я возвращаюсь в доки, красный солнечный диск уже завершает свой ход и неумолимо тонет во взбаламученной воде. Воздух прохладный и прозрачный, как ситцевое платье старой Нэн, в юбки которой я зарывал своё заплаканное лицо. От Реми и след простыл, но я особо не волнуюсь — он был той ещё занозой в моей заднице, и перспектива подремать в зашторенном салоне автомобиля не кажется такой уж непривлекательной. Проверяю багажник — кэш с двух «ходок» на месте, две плотно набитые спортивные сумки с наглухо застёгнутыми молниями. От накопившейся усталости снова немного мутит, и я довольно чувствительно щипаю себя за запястье, пытаясь отогнать тягучую дрёму. Ей-богу, мистер Левинсон точно влепил бы мне «неуд» прямо сейчас — подобная степень дезориентации для офицера под прикрытием недопустима. Даже сейчас, в полутьме, доки словно продолжают дышать: вздымаются верёвочные канаты, слышится плеск накатывающих волн, шуршание металлических лебёдок и… Шаги. Чужие шаги раздаются совсем рядом, и хотя их обладатель старается ступать как можно тише, мелкий гравий под его ногами натужно лопается. И всё же у него есть передо мной временное преимущество. Совсем небольшое. Десять секунд. Может быть, двадцать. Я двигаюсь гораздо, гораздо медленнее, чем мог бы, поэтому, когда моя рука смыкается на оружии, чужой ствол уже целится мне куда-то в плечо.       — Оружие на землю, руки перед собой, — у незнакомца небольшой акцент, — Живо! Не то отстрелю твою черноволосую башку! Чернокожий парень, одетый в фирменные цвета группировки «Бладс», выше и крупнее меня. В рукопашную я мог бы одолеть его, вырвав пару очков быстротой и хитростью. На дальний бой рассчитывать больше не приходится — я аккуратно кладу пистолет на землю и делаю микроскопический шаг в сторону. Навалиться на него сбоку кажется мне не такой уж и провальной идеей — может помочь эффект неожиданности. Совсем рядом раздаётся истерично-утробный рокот разогретого мотора и визг шин — я едва успеваю заметить, как ржавый «Ситроен» Реми делает мёртвую петлю, и тёмно-серое облачко выхлопного газа остаётся сиротливо висеть в воздухе. Сукин сын, я должен был догадаться. Реми решил состряпать из Итана Торкио золотую курицу и, обложив ревенём и клюквой, подать к рождественскому столу Фео Лопеса.       — Чёртов Лоренцо откинулся слишком рано, а тебя было не так просто найти, парень… — лениво тянет Фео, — пришлось побегать. Реми, этот гадёныш, помог…       — Он вам задолжал? — осторожно уточняю я, делая ещё один маленький шажок, — Так ведь?       — Когда мутишь дела за спиной своего босса, стоит быть осторожным, парень, — Фео сплёвывает на асфальт и переворачивает ярко-красную бейсболку козырьком назад, — наладил сбыт с нашей помощью, так поделись выручкой по-братски, смекаешь?       — Сколько он должен? — пока Лопес задумчиво пожёвывает измочаленную зубочистку, мне удаётся ещё немного приблизиться к своей цели — короткому, но довольно увесистому обломку арматуры, валяющемуся поодаль.       — Пол ляма зелёных, — равнодушно откликается хоуми, перекладывая ствол из одной руки в другую, — Не кисло, да? Ты пойми, амиго, я зла лично на тебя не держу, окей? Просто вы последние, с кем видели недоумка, прежде чем… Ай! Медлить больше нельзя — обрубок железного прута разрезает воздух, первый замах выходит откровенно смазанным: Лопес роняет пистолет, но довольно ловко уклоняется от удара. Не дав ему опомниться, я наклоняюсь вперёд, наваливаюсь всем своим весом на противника, стараясь сбить с ног. Внезапность сыграла мне на руку — Фео покачивается, взмахивает руками, пытаясь удержать шаткое равновесие. Увы, преимущество, в первые секунды драки казавшееся весомым, быстро испаряется: захват огромных медвежьих рук сжимает мою грудную клетку поперёк, и я насилу выворачиваюсь из вражеских объятий. Лопес быстро нагоняет меня у дверей «Форда», и удар его кулака приходится прямиком в гудящую поясницу: боль отдаётся под рёбрами, резонирует и подступает к горлу новым рвотным позывом. Ключи от машины выпадают из моей руки и остаются лежать где-то под капотом, волосы липнут на взмокший лоб, и удар коленом под дых оказывается фатальным: я падаю на живот и как можно быстрее сворачиваюсь в плотно сбитый комок, пытаясь защитить внутренние органы от повреждений. Как называл это Левинсон, «откатиться к эмбриону».       — Не можешь отбиваться — хотя бы не дай ублюдку вышибить из тебя дух, — ворчал он, когда мой однокашник, Фред Стравински, неумело мутузил меня на тренировке, — Да не подставляй ты голову! Руки к груди, колени к животу, живо! В затопляющей боли я пытаюсь зацепиться за что-то реальное, осязаемое и, сжимая острый камешек гравия в ладони, зажмуриваю глаза.       — Говори, где деньги… — пыхтит Лопес, наклоняясь к моему уху, — быстро.       — Не понимаю, о чём ты… — шиплю я в ответ, не разжимая зубов, — я лично гол как сокол.       — Шутить со мной удумал… — удар проходит вскользь по скуле и жалит так больно, что я невольно вскрикиваю, — говори, не то плохо будет. Кровь из разбитой губы течёт по подбородку, в ушах отдаются сигнальные гудки пришвартовывающихся вдали судёнышек. Не смей терять сознание, Итан, чёрт тебя дери. Ещё один удар по бёдрам, два удивительно точных — в живот. Полицейский значок выпадает из моего сапога и я, борясь с очередным рвотным позывом, пытаюсь прикрыть его коленом. Короткий презрительный смешок раздаётся над моей головой.       — А-ах, ты ещё и мусор… Реальность, уже утонувшая в боли, моментально окрашивается в красный, а спасительное забытьё — в нежно-голубой, потом молочно-белый, обволакивающий — во сне Дамиано затягивает меня в ещё тёплый океан. Я улыбаюсь, протягиваю руку, делаю шаг, потому что знаю, что холодно и больно будет потом, на глубине. Сейчас рядом с ним я в безопасности. POV Дамиано       — Не юли, Рокко, чёрт тебя дери! — от Стивенса несёт вчерашней лазаньей и двумя бутылками дешёвого имбирного эля, — Я всё равно не поверю, что Якопо ничего тебе не сказал!       — Вот те крест! — испуганно булькает тот, неумело крестясь от правого плеча, — не сказал.       — Слева направо, дурень! — передразнивая его жеманную манеру разговора, навешиваю ещё чувствительную оплеуху — для верности.       — Да не дерись ты-ы-ы! — подвывает Рокко, явно рисуясь, — Якопо с меня три шкуры спустит, если узнает, что я тебе инфу слил…       — Выбирай: или Якопо, или я, — елейно улыбаюсь и, прижимая лезвие к его трясущемуся кадыку, облизываю губы, — Давай скорее, я начинаю терять терпение. К вечеру меня и правда начинает потряхивать: Этан не вернулся вчера, не показался и сегодня. В «Раю» его никто не видел уже пару дней, окрестные бары оказались пусты, окна его квартиры в громадном сером кондо — безжизненны. Ни Дилан, ни Эрни, ни даже бедолага Дэни ничего не знают — я потратил добрые полчаса на расспросы, пытаясь получить хотя бы крупицу полезной информации. Ещё минут двадцать тёрся сначала под дверью кабинета, а потом у квартиры Солери, но безрезультатно — они с Якопо как сквозь землю провалились.       — Дался тебя этот длинноволосый… — сдавленно шипит Рокко, — ну не разделали же его братки Морено на колбасу, ей-богу…       — Ещё одно слово — и я тебя на колбасу разделаю, придурок!       — Ладно-ладно, я скажу… убери нож, чёрт! — как только я опускаю оружие, Рокко в два прыжка оказывается в другом углу нашей каморки, — вчера утром он и Реми, ну, этот вор из Чайнатауна…       — Я знаю, кто он, Рокко, не тормози! Доходяга вернулся ещё несколько часов назад — его облезлая тачка на всех парах пронеслась под нашими окнами. Больше он не появлялся. Как не появлялся ни чистенький Форд Этана, ни он сам.       — Короче, ещё вчера они оба укатили в порт Лонг-бич, вроде бы под мостом Винсент-Томас должна была быть очередная «стрелка», или что-то типа того… Ой, Якопо точно меня прихлопнет…       — Заглохни, Ро! — откликаюсь я, засовывая нож в карман, прихватывая со стола «Таурус» и проверяя обойму.       — Короче, красавчик не возвращался, — заключает Стивенс и уныло плетётся обратно к своей бухгалтерской подшивке, — Если Якопо спросит, как так вышло, что ты опять вляпался…       — Да-да, не вмешивать твою трусливую задницу, бла-бла-бла… — хватаю куртку с крючка и кладу пистолет во внутренний карман. «Ствол» ощутимо оттягивает ткань, но двигаться не мешает. Отлично.       — И ничего я не трус! — обиженно гундосит Ро мне в спину, — Я просто осторожен! Небо над портом Лонг-бич налито свинцом, и первая капля дождя, разбившаяся о мой затылок, кажется обжигающе холодной. Завязанные узлом серые тучи вот-вот ослабнут и изойдут настоящим ливнем. Вокруг не видно ни зги, и в доках я двигаюсь почти наощупь, стараясь издавать как можно меньше шума. Огромный мост уже виднеется впереди, медно-зелёный от сырости и старости, погруженный своими исполинскими опорами в чёрную воду. Чёрт знает, кому пришло в голову разместить паркинг почти у самой береговой линии. Вряд ли он пользовался популярностью — чаще всего автомобилисты подъезжали со стороны доков, заправлялись да двигали себе дальше — на пляж или в пригороды. Жалкий клочок асфальта был разбит надвое высоченной ногой моста, и она могла послужить мне единственным укрытием. Стараясь двигаться как можно тише, я опускаюсь на колени. Джинсы тут же намокают, да и плевать. Ползу по-пластунски, поочерёдно подтягивая ноги к груди. Чтобы добраться до парковки, уходят бесконечные десять минут. Мелкие осколки гравия царапают ладони, под коленями хлюпает стоячая вода, а сверху начинает мерно накрапывать дождь. Пистолет, спрятанный за пазухой, становится ещё тяжелее. Когда Этан кричит, я всем телом прижимаюсь к земле, борясь с желанием зажать уши ладонями. Парковка освещена паршиво, но достаточно, чтобы я узнал высоченную фигуру Фео Лопеса.       — … ну и что прикажешь с тобой делать…? — доносятся до меня его слова, — может, перестанешь выкобениваться и скажешь, где нал?! Ещё не хватало руки марать из-за такого, как ты… Из-за такого, как ты?       — Я ничего не знаю… — одному Богу известно, как Этан умудряется приподняться на локтях, и когда тусклый свет единственного фонаря освещает его обезображенное лицо, я потрясено зажимаю рот обеими руками, — я тебе уже сказал.       — Ты не знаешь… — с видом философа тянет Лопес, вытирая ладони о драные джинсы, — Тогда скажи, где твой друган, кудрявый такой мальчишка, помнишь его?       — Не понимаю, о ком ты, — хрипит Этан, и я вижу, как дрожат его руки, когда он силится удержать собственный вес.       — Ты мне надоел, — сила удара, обрушившегося на беззащитную грудную клетку, ужасает, но Фео не останавливается. Сгибает колено, примеряется, бьёт второй и третий раз, — я знаю, что развяжет тебе язык. И мне, и ему требуется примерно одинаковое количество времени, чтобы перезарядить оружие, но Лопес всё-таки справляется быстрее: плотоядно щёлкает обойма, послушно глотая несколько кусочков свинца, и Этан съёживается на асфальте, словно стараясь занять как можно меньше места. Пуля, выпущенная Фео, застревает в металлических переплетениях ограды. На мост Винсент-Томас наконец обрушивается настоящая, в пол неба, свирепая гроза, и несущиеся над моей головой автомобили возмущённо сигналят друг другу.       — Следующая пуля попадёт тебе в ногу, — скалится промокший до нитки хоуми, — ну или в руку, сам выбирай. «Держи спусковой крючок нажатым после каждого выстрела. Если нужно, перезаряди и прицелься снова. Не бросай, пока не почувствуешь, что он зацепился шепталом. Затем стреляй». Моя первая пуля попадает Лопесу в спину. Он недоуменно оглядывается, смешно и глупо дёргает правой ногой, пытаясь удержать равновесие. Оказывается, только в боевиках по телеку поверженный враг сразу же падает замертво, и тебе остаётся только станцевать вокруг ещё тёплого тела победную джигу-джигу. В реальности человек, поймавший пулю, ещё какое-то время остаётся жив: его руки и ноги шевелятся, бегают расширенные зрачки глаз — так он пытается отыскать источник боли, источник опасности. Отдача от выстрела совсем небольшая, но пистолет всё равно взбрыкивает в моих руках, как норовистая лошадь, дуло задирается вверх, и мне нужно время, чтобы снова навести прицел. Прямо перед моими глазами Этан облегчённо обрушивается на асфальт, подбирает оба колена к груди, засовывает окровавленную руку в карман. В его пальцах на долю секунды мелькает что-то блестящее, похожее на остроконечную звезду. Кажется, прошло полжизни с тех пор, как я впервые увидел его красивое, задумчиво склонённое над блокнотом лицо, окутанное чёрным облаком волос. Вторую и третью пулю я выпускаю одну за другой, и отдача проходит сквозь мою ладонь мягким толчком, дуло больше не задирается. Фео наконец находит источник своей боли взглядом и даже успевает сделать пару нерешительных шагов вперёд, прежде чем рухнуть на землю. Обе пули попали ему в живот. Якопо говорит, первое убийство остаётся с тобой навсегда, и несчастный потом ещё долго приходит во снах, возводит руки в молитвенном жесте и вопрошает «За что?!». Кепка слетела с головы Лопеса, и закрученные в мелкие кудряшки волосы по цвету похожи на плитку шоколада «Кэдберри». На лице застыло удивлённое выражение — как у рёбенка, продувшего на улице в салки. Ему, наверное, было не больше тридцати. Его оружие, ободранный в уличных потасовках короткоствольный Глокк, я подбираю, прихватив краем куртки. Крошечный пейджер, похожий на обточенный речным потоком камушек, давлю каблуком. От всякой мелочи, вроде сигарет, парочки скрученных косяков, налички, решаю избавиться потом.       — Я слышал выстрелы, — Этан с усилием переворачивается на бок, и красно-бордовое нечто, которое ещё недавно было его лицом, болезненно перекашивается, — Ты в порядке?       — Давай, поднимайся, — рубашка Этана вся в крови, но в кармане куртки находится чистый носовой платок, — Давай, Этан, помоги мне.       — Он мёртв? — сипит тот, и из разбитого рта вытекает струйка крови, — Ты его убил?! «Он мёртв? Я его убил?!» Вытирая кровь с груди Этана, я стараюсь не смотреть на громадное пятно, стремительно расползающееся под опрокинутой красной кепкой.       — Хватит болтать, давай доведём тебя до машины, — кровь везде, даже на обуви. Пропитанная красным прядь волос прилипла ко лбу, и теперь Этан напоминает самурая из фильма, вышедшего на тропу мести, — Пошли. В салоне пахнет протухшей едой из супермаркета и едва узнаваемо — ежевичными листьями. Бутылка мутноватой питьевой воды обнаруживается в бардачке. Сложно поверить, что всего пару недель назад я сидел на переднем сидении в обнимку с такой кучей бабла, что хватило бы на пару лет безбедной жизни. Если бы я сбежал тогда, Якопо простил бы меня — рано или поздно. Смачивая пропитавшийся кровью платок в воде, я пытаюсь хотя бы немного очистить лицо Этана от грязи.       — Он мёртв… — шепчу на ухо, и тёмные глаза Этана наполняются ужасом, — Я его убил. Несколько секунд он безотрывно смотрит на меня и потом, морщась от боли, говорит:       — В багажнике… аптечка, — делает паузу, прикрывает наливающиеся синевой веки, — перчатки и… верёвка. От этих слов меня пробивает крупная дрожь, но рука Этана, вцепившаяся в мою, спасительно горячая. Мне хочется отдёрнуть свою ладонь, избавиться от этого жара, но хватка такая крепкая, что наверняка останется след.       — Проверь его карманы, — голос Этана шелестит едва-едва, когда он вдруг прижимает мою руку, собранную в кулак, к своим губам. Они покрыты тоненькой корочкой запёкшейся крови, — И проверь все отпечатки. Слышишь, Дамиано? Не давая Этану отнять руки, я в ответном ужасе прижимаюсь лбом к его раскрытой ладони. Воздуха в салоне ничтожно мало.       — Я скоро вернусь, хорошо? В багажнике, слава Богу, правда обнаруживаются моток верёвки и перчатки, а в береговых зарослях — парочка тяжёлых булыжников. Одна беда — утопить человека не так легко. Моя ноша, которую я, то и дело отдуваясь, тащу сквозь прибрежные кусты, просто свинцовая. Собственные руки, склизкие от чужой крови, грязи и пота, отказываются двигаться. Суставы хрустят, а пара ногтей с щелчком ломается, когда я наконец доставляю свою поклажу на место, и она с влажным шлепком падает в мокрый песок. Он сразу же пропитывается кровью, и от вида остекленевших глаз и странным образом скрюченных пальцев меня начинает подташнивать. Обвязать неподвижные руки, ноги и шею скользкой пеньковой верёвкой кажется просто, но только на первый взгляд. На экране кабельного всё видится забавной игрой, и, затягивая узел за узлом, я изо всех сил притворяюсь, что играю. Что выигрываю. Вода обжигает, хлюпает в дырявых кроссовках, пропитывает подвёртнутые джинсы, но тело не желает идти ко дну, несмотря на все мои старания. Невидящими глазами Лопес и сейчас следит за мной, ухмыляясь чёрным провалом рта. Со злостью дёргая за верёвки, я затаскиваю тело ещё глубже, сам захожу в воду сначала по пояс, а потом и по грудь. Левую ногу на секунду сковывает мерзкая, дёрганная судорога, и я изо всех сил отталкиваю труп от себя, наблюдая, как тёмная вода, испещрённая дождевыми пробоинами, наконец сжирает всё, что могло бы о нём напомнить. Стоя по шею в ледяной воде, я твержу себе, что течение здесь сильное, и я, я ещё жив, чтобы с ним бороться. Грязный песок на берегу кажется обжигающе горячим, когда я выползаю на берег и падаю в него лицом.