Убийцы боли

POV Лео Когда я наконец добираюсь до Санта Моники из участка, утро уже пережевало всех спешащих по делам клерков, и дороги почти пусты. По Колорадо Авеню праздно шатаются приехавшие в несезон туристы, наиболее сообразительные из которых образуют длинную очередь в Парк Пацифик. Многие стоят, задрав головы к небу, и тыкают пальцами, обсуждая громадное колесо обозрения. Только в Кали могли придумать и воссоздать это нечто — гигантский аттракцион, питающийся солнечной энергией. Подъездная дорожка к особняку моего отца присыпана свежим песком и гравием — камушки едва слышно шуршат под колёсами. Дом в триста квадратов отбрасывает исполинскую тень на свежеполитую зелёную лужайку — из кустовых роз, которые обожает мать, торчит объёмистая задница Гарольда, нашего садовника.       — Добрый день, мистер Грилло! — подобное обращение, ей-богу, после моего восемнадцатилетия как налипло всей обслуге на языки, — Хороший сегодня денёк, да? День прекрасный — ничего общего с непогодой, превратившей всю прошлую неделю в чертов День сурка. Грёбаный циклон заставил отложить все планы, и хотя мальчишка долго и многословно уверял меня, что совсем не расстроился, по его вытянувшемся лицу я понял обратное.       — Лео, мой мальчик! — кое-как протискиваясь в дверной проём веранды, через старую пристройку ко мне бросается Фей, наша домработница, пронянчившая меня и Ли вплоть до шестнадцатилетия.       — Привет, Фей, — неуклюже отвечая на её пахнущее ванилином объятие, я отстраняюсь, — А яблочный пирог ещё остался?       — Конечно, милый! Тебе с мороженым? Ух, ну и погожий же денёк сегодня! Иди-иди, я принесу к бассейну вместе с кофе, хорошо? Фей — единственный член нашей большой семьи, не вызывающий у меня рвотного рефлекса. Но, чёрт подери, солнце всё делает лучше, и даже Лидия, вытянувшаяся вдоль бассейна в своём ярко-красном купальнике из лайкры, не выглядит раздражающей. Мать, моя несколько располневшая копия, почитывает «Вог», заливая всю эту бездарную писанину свежим фрэшем с пучком мяты.       — Ты всё-таки приехал, дорогой, — радостно щебечет она, похлопывая наманикюренной ладонью по свободному шезлонгу, — Вот, садись. Отец сорвался на срочную встречу с избирателями, но просил передать привет.       — Ага, супер, — даже удивительно, как матери удаётся быть такой наивной, — Я каяк приехал забрать.       — Не холодновато для каякинга, Лело? — с сомнением тянет Лидия, помешивая свой морковный сок палочкой сельдерея, — Скоро Рождество всё-таки.       — Арендую гидрокостюм, — хмуро откликаюсь я, заученным движением отмахиваясь от сестры.       — Кто она? Я её знаю? — не унимается Лидия, закрепляя переливающиеся на солнце волосы в подобие пучка, — Только не говори, что ты позвал на свидание эту жуткую Лорали из вещдоков! Всё-таки я должна тебе кого-то найти, вот, например, Криста с моего курса… Карма, а ты та ещё сука. Засовывая руку в трусы Лорали Свенсон между плотно заставленными полками в следственном (от хранилища вещдоков прямо по коридору и налево), я особо не думал о том, как мне придётся расплачиваться с дурёхой. Она, если честно, тоже особых иллюзий не питала, улыбаясь мне до безобразия блестящими губами, намазанными блеском за доллар девяносто девять центов и накручивая на палец сто раз пережёванную «резинку». Хрен с ней, в конце концов, услуга за услугу — благодаря Лорали я получил бесперебойные поставки конфискованного оксиконтина прямо в свой карман. Дешёвенький ужин в каком-нибудь ужасном сетевом ресторане типа «Сетей Нептуна» я смогу пережить.       — … приличная девушка не пойдёт в ужасную забегаловку, типа «Сетей Нептуна», — с упоением продолжает Лидия, усаживаясь по-турецки, так, что её безупречные ноги образуют букву «х», — Ну уж нет.       — Она права, Леонардо, пора бы уже подумать о подходящей девушке, — добавляет мать, налегая на слово «подходящую». Фигурой Лидия пошла в мать — то же пропорциональное, в меру спортивное тело, вот только благодаря тёмным глазам и волосам, доставшимся от отца, сестра смотрелась много ярче. Иногда мне казалось, что мать завидует её молодости и красоте — обычно она не упускала возможность пустить в адрес дочери несколько обидных шпилек. «Слишком короткая юбка, Лили!» «Не налегай на сладкое, а то джинсы едва сходятся!» «Джейсон такой хороший мальчик, почему бы тебе не сходить с ним на свидание?» От Джейсона Лидия улепётывала, сверкая пятками, уже через пару месяцев после первого свидания — он погнался за ней на виду у всех соседей, размахивая бейсбольной битой. Мне тоже доставалось. «Пора бы тебе остепениться. Хорошая порядочная девушка нынче на вес золота». «Служба в полиции, милый? Я была бы рада, помоги ты отцу в предвыборной гонке. Эти подковерные игры так его измотали». «Боже правый, Лео, сделай потише!» Нирвана, гремевшая на всю катушку из распахнутой двери моей комнаты, всегда безумно её раздражала. Курта она клеймила наркошой и бездарем. Курт умер, пустив себе пулю в голову, а я окончательно съехал из дома моего отца, оглушительно хлопнув дверью. Пятнадцатилетняя Лидия плакала и умоляла взять её с собой, но я сказал тогда, что она должна остаться с матерью. Сестра, как камертон, могла предвосхищать и тушить гневные вспышки отца, в ответ на которые мать лишь трусливо зажималась в углу. Через три года Лидия уехала учиться в Нью-Йорк, моя карьера детектива пошла в гору, и я торжественно сжёг семейный альбом в камине своего первого съёмного дома. Год спустя моя тогдашняя девушка, Мэри Луис Робертс, получила кулаком промеж глаз. Я, конечно, долго извинялся, а она ни черта не знала про треугольник Карпмана. Мэри Луис ушла, чтобы потом вернуться и попытаться «наставить меня на путь истинный», как она выражалась. Лидия выступала тогда кем-то вроде миротворца, тщетно пытавшегося примирить две враждующие стороны.       — Каяк в отцовском гараже, — хмыкает Ли и снова сдвигает очки-половники на прикрытые глаза, — Удачного свидания, не испорти всё.       — Это не свидание… — раздражённо бормочу я и, отряхивая шорты от крошек, устремляюсь вглубь двора. Я твержу себе, что это не свидание, однако почти уверен, что малыш Томми считает иначе. В своё время отец увлекался коллекционированием автомобилей, ездил на ралли и тратил уйму денег не обслуживание своего «парка». Посреди гаража, как немой свидетель былого помешательства, стоит его Форд Краун цвета красного вина. Отец её давно уже не водит, но обслуживает исправно — машина в прекрасном состоянии. В дальнем углу горой свалены мои награды и дипломы, полученные во время учебы в школе Мадли-Хай. Внушительную гору венчает похвальный лист за отличную успеваемость в Академии. Ей-богу, если бы папочка мог, он бы вытирал свою итальянскую задницу моими достижениями. До порта Лонг-бич я добираюсь, когда солнце перестаёт нещадно палить и, раскачиваясь из стороны в сторону, как привязанный на верёвочку cd, отбрасывает косые лучи на водную гладь. Я опаздываю — сначала мать с её задушевными беседами, потом — длиннющая пробка на въезде в порт. Замечаю Томаса еще издалека — соломенные волосы прихвачены ярко-красной банданой, лицо без капли макияжа кажется прозрачным, разочарованно вытянутым, будто водяная капля. Руки двигаются беспокойно, то и дело обшаривая худые карманы грязных джинсов. Хочет прикурить, но не может — сигарета выскальзывает и шлёпается на асфальт, прямиком в почти пересохшую лужу. Нижняя губа дрожит запоздало, разочарованно — наверняка думает, что я просто посмеялся над ним.       — Прости-прости! — хлопаю дверью и изо всех сил дёргаю за канат, надёжно удерживающий каяк на крыше моей машины, — Пробки просто дикие! Чёртовы клерки решили, что вся полоса принадлежит им одним и тащились, как черепахи!       — Я совсем недолго жду… — смущённо тянет Томас, шмыгая веснушчатым носом и то и дело пиная носком ботинка острый придорожный камушек, — ничего страшного.       — Я привёз нам обед, смотри, — с энтузиазмом пускаюсь в объяснения, попутно открывая багажник и вынимая плетёную корзину, накрытую полотенцем в красно-белую клетку, — Копчёная индейка, печёный картофель, свежие овощи, сок…       — Главное, что ты приехал, — бодро бросает Томас через плечо, тут же запутывая длинные пальцы в креплениях спасательного жилета.       — Погоди… — моё смущение здесь совсем не к месту, и я раздражённо дёргаю за крючки и завязки на его груди, потупив глаза, — вот так лучше.       — Спасибо, — парень, чуть приоткрыв тонкие губы, начинает увлечённо возиться с моим жилетом, — Если слишком туго, ты скажи.       — Ммм, нет, — неопределённо тяну я, пережёвывая собственную нижнюю губу и сетуя, что оставил сигареты на приборке — нестерпимо хочется курить. На воду мы спускается ещё через полчаса — после обеда на нагретом капоте. От солнечных бликов кожа и волосы Томаса кажутся ещё тоньше и золотистее, чем обычно. Солнце светит ему прямо в лицо, и он то и дело щурится, выглядывает из-за пушистой чёлки, хмурится мимолётно. Ей-богу, из него бы получился прекрасный пианист: пальцы тонкие, длинные, размах кисти просто отличный. Не то что мои собственные мясистые, короткопалые ладони. Мать, помнится, нанимала лучших учителей, но я всё равно не делал выдающихся успехов — едва мог охватить октаву. Чёрт знает, откуда у мальца взялся косяк, но когда он прикуривает и, ослабив жилет, растягивается на длинном носу каяка, я не отказываюсь от затяжки.       — Смотри, воздушный змей, — шепчет Раджи, едва размыкая губы, чтобы сделать короткую затяжку, — Красно-жёлтый, вон там.       — Вижу, — отстранённо откликаюсь я, продолжая безотрывно пялиться на воду. Когда я был ребёнком, мы с Лидией и отцом часто ходили на пляж запускать воздушного змея. Мать вечно боялась обгореть, поэтому предпочитала оставаться под тентом, облачённая в широкополую шляпу, прихваченную шёлковым платком, и огромные чёрные очки Живанши, очень похожие на те, что носила героиня Одри Хэпберн в «Завтраке у Тиффани». Отец солнца не боялся — он любил его палящие лучи, любил соскребать с плеч корочку из морской соли, любил бегать по пляжу наперегонки с Лидией, а когда она вдруг мешкала, хватал её маленькое тельце поперёк и с гиканьем подбрасывал в воздух. Мне доставалась почётная роль — удерживать в воздухе змея, мою собственную крылатую птицу. Он тоже был красно-жёлтый. Однажды я не удержал змея, и он, подхваченный сильным ветром, тут же исчез в небе. Отец страшно злился и отходил меня по заднице пляжным сланцем. Я плакал тогда не столько от боли, сколько от обиды — мне казалось, что удержи я тоненькую верёвку, позорной порки удалось бы избежать. Правда же заключалась в том, что отцу для наказания не нужен был благовидный предлог — он часто раздражался из-за сущей ерунды.       — А-а, чувак! — резко взбыкнув длинными ногами, Раджи едва не валится в воду, — Легавые!       — Что? — от травы и солнца меня порядочно разморило, — Где?       — Вон, у доков, — шепчет Томас, то и дело дёргая края своей красной банданы. Он прав — бело-синий катер береговой полиции и правда виднеется у дока, в любое время дня и ночи похожего на большой муравейник. Пока Раджи панически тараторит на своём беглом английском, я мысленно перебираю все итальянские ругательства, которые знаю и, туша косяк, затыкаю окурок за ухо. Полицейский патруль в это время топчется на порядочной глубине — катер бестолково кружит, развивая небольшую скорость и только тратя горючее зазря. До Рождества остаются считанные дни, и хмурые донельзя работники наверняка вне себя от негодования — им бы сейчас закупать индейку и клюквенный соус, а не вот это вот дерьмо. Вдруг над водой появляется иссиня-чёрная резиновая голова, туловище и руки, ноги-ласты. Трубка тянется к кислородному баллону, и, чуть напрягая зрение, мне удаётся увидеть несколько поспешных движений — обтянутая чёрным рука указывает на глубину. Да ну. Неужели «жмурик»?       — Пиздец, чувак, натуральный пиздец, — запальчиво шепчет Раджи, безотрывно пялясь на извлечённый труп, — он же мёртвый.       — Ага, мёртвый, не шуми только, — откликаюсь я, попутно пытаясь припомнить суетящихся на судёнышке людей. Так, Береговая полиция. Фостер — приземистый малый с кустарными татуировками на обеих руках. Линдси — самый молодой, долговязый и веснушчатый. Корнуэлл — понаехавший английский сноб, бледный, как фамильный жемчуг моей матушки. Делаю мысленную зарубку — потрясти каждого в участке, где-то между их заветренными сандвичами и пятицентовым кофе.       — Не хотел бы я сдохнуть тут, чувак, вот что я тебе скажу… — бормочет Раджи, всё еще косясь на завёрнутый в мешок труп, — Жуть какая.       — Поплыли подальше отсюда, нечего глазеть, — прежде чем снова взяться за весло, достаю косяк и, щёлкнув зажигалкой, смачно затягиваюсь, — Давай на вёсла. На берегу облепленные солью и кремом от загара сёрферы прилаживают доски к высоченным пальмам и готовят барбекю. Из их автомобиля на всю мощь орут The radicals, и Томас едва слышно подпевает себе под нос «You get what you give».       — Do not let go, you got the music in you… Мы пристаём как раз вовремя — солнце уже почти закатилось, а трава и еда закончились. Мы оба накурены под завязку и, еле-еле вытаскивая каяк на прохладный берег, тоже плюхаемся под сень ближайшей пальмы. Нисколько не заботясь о сгоревших плечах и покрытых солью волосах, Раджи опускается на песок и неуклюже тянет меня за собой. Сопротивляться поздно, да мне и не хочется — небо плывёт над головой, превращаясь в единый молочный поток, исколотый звёздами.       — Красиво, да? — Томас сооружает из пальцев бинокль и, смеясь, прикладывает его к глазам, — Только в Кали я видел такие звёзды. Словно огненный шар сейчас шибанёт тебя прямо в лоб, смекаешь?       — Ага… — в глазах у меня куча песка, и я не придумываю ничего лучше, чем зажмуриться и уткнуться шершавыми губами в его сгоревшую шею. POV Этан       — Отцепись, чёрт тебя возьми! В комнате нестерпимо жарко, и ссохшаяся, пропитанная сукровицей повязка окончательно прилипает к моей щеке. Дамиано снова матерится во сне, цепляется за взмокшую подушку, стучит ногами и бессильно скрежещет зубами. Уже неделю мы оба заперты на его половине комнаты, пропахшей медикаментами, бинтами и сигаретным дымом. В первые дни я много спал и ещё больше бредил — температура обессилившего тела скакала туда-сюда, дни перемешивались и распадались, раны на лице только-только начинали подживать и раскрывались снова. Каждую ночь над моей головой кричала от боли женщина, но сегодня крики неожиданно прекратились, и два мрачных медбрата в сопровождении полиции вынесли на изрешеченную дождём улицу тело, завёрнутое в старое детское одеяло. С обнажённой ступни, с накрашенными красным лаком ногтями, жалко и нелепо свисала ярко-розовая домашняя тапочка. Впервые за неделю я смог приподняться на кровати и даже попробовал встать, пока Дамиано всю ночь боролся со своими демонами у берегов Лонг-бич. След совершённого убийства тянется по мокрому песку, утопленник идёт за ним по пятам, протягивая посиневшие руки, и Дамиано мечется по постели, то просыпаясь, то впадая в странное состояние транса. Примерно к полудню наконец выбирается из кровати, громко шлёпая, плетётся на общую кухню. В дверном проёме мы сталкиваемся плечами на долю секунды. В комнате становится так тихо, что слышно, как мимо моей ноги, что есть силы перебирая лапками, крадётся рыжий таракан. Дамиано безразлично давит его носком ботинка и, зажав рот рукой, идёт блевать. Пока его выворачивает, я становлюсь рядом, и одной рукой придерживаю его волосы, а другой пытаюсь размочить прилипшие к лицу бинты. Трудно поверить, что девяносто седьмой вот-вот закончится — где-то в городе, рассерженные внезапным ливнем, снуют люди со свёртками и игрушками для своих домашних елей, домохозяйки начиняют индейку яблоками и клюквой, над входными дверями появляются веточки омелы, а у каминов — яркие красно-белые носки. Перепачканный бинт наконец отваливается и с противным шлепком падает в грязную раковину. Почти безразлично обрабатываю бурый кровоподтёк под глазом и синяк на скуле. Под моей рукой, словно беспокойное животное, пыхтит и плюётся Дамиано.       — Меня всё это заебало, — без обиняков заявляет он, выворачиваясь из-под моей руки и опускаясь на заблёванный пол, — я хочу уехать. Первый раз он заговорил о побеге два дня назад. Я отреагировал довольно сдержанно, хотя, видит Бог, мне страшно хотелось во весь голос зареветь. Не от боли или огорчения, нет. Все эти дни вынужденной отсидки меня глодала досада. Как полицейский, я, казалось бы, должен был досадовать на то, что главный свидетель по запутанному делу соскользнёт с моего крючка в самый ответственный момент. Голая правда же состояла в том, что Дамиано перестал быть просто свидетелем по моему делу. Он стал убийцей, а я, стало быть, соучастником преступления, фактически его режиссёром-постановщиком. На третью ночь после утопления Дамиано подползает к моему изголовью и, царапая поломанными ногтями спинку кровати, шепчет, что его поймают, поймают и посадят. «Они меня найдут, ты же понимаешь, да? Денег в материной шкатулке недостаточно, нужно заработать ещё, ещё. Ну и что, что придётся лечь под кого-то из этих ублюдков, главное, чтобы по-быстрому… Принципы? Какие принципы? Иногда сподручнее отпилить себе руку или ногу, лишь бы вырваться, Этан, понимаешь? Ты только выздоравливай быстрее, окей? Они меня поймают и впаяют срок, настоящий, блять, срок…» Ничего ответить на это я не мог — меня безостановочно выворачивало в ржавое ведро, которое он притащил из соседней комнаты. Обрывками от той ночи в мозгу осело ещё кое-что: как Дамиано дрожит, прижавшись к моему ноющему боку с размытыми пятнами синяков. Как со второй попытки поднявшись на негнущихся ногах, идёт за бинтами, йодом, обезболивающим. Как греет свой нехитрый ужин, а потом относит его мне — сам он ничего не ест уж несколько дней, а те жалкие крохи, которые съедает, просто не может усвоить из-за бесконечно накатывающих приступов тошноты.       — Я не могу тут остаться, чёрта с два… — снова повторяет он, прижавшись лбом к холодному островку раковины, — поеду в Фарго, или ещё куда на север. Ещё через день, в субботу, когда обезумевший циклон добавляет снег к непрекращающемуся дождю, Дамиано забирает деньги, свои нехитрые пожитки и садится в машину — всё ещё превозмогая начинающуюся лихорадку.       — Быстро сделаю одного клиента, делов-то… — болезненно посмеивается он, скорее пытаясь убедить себя, чем меня, — Наверняка один доходяга найдётся в «Раю» и в канун Рождества. Эти свиньи и не на такое способны:.. Трахнут кого-то из наших да отчалят под тёплый жёнушкин бок… Праздновать, понимаешь? Нет, я не понимал. Често говоря, я мало понимал, что делаю, когда почти скатился с лестницы, едва за Дамиано закрылась дверь, и поехал след в след, по свежей дождевой воде, прямо в перепутанные улицы Роу, что есть силы вцепившись в руль.       — Счастливого Рождества, красавчик! — пьяно орёт мне вслед проститутка, когда я поскальзываюсь, угодив сапогом в огромную талую лужу, — Хочешь, я тебя согрею?! Боль простреливает позвоночник, когда я, расталкивая локтями гуляк, пытаюсь справиться с бесконечным людским потоком. Вывеска над «Раем» почти померкла — словно Божья благодать окончательно оставила эту дыру и отправилась искать более прибыльное место.       — Сто долларов, идёт? — в распахнутый ворот его рубашки падает снег, и снежники тают, пока Дамиано тащит за руку раздобревшего мужика в мотоциклетной куртке, — Сделаю всё в лучшем виде, не сомневайся.       — Идёт, — откликается незнакомец, почти позволяя завлечь себя в вонючее нутро клуба, — да ты уж постарайся.       — Подожди здесь, я только отгоню тачку, окей? — заплетающимся языком едва выговаривает Дамиано. Его колотит не хуже моего, пока он нашаривает в кармане ключи и, я уверен, свой нож. Я, притаившись за ободранной бомжатской палаткой, изо всех сил стискиваю руку в кулак, пока Дамиано доползает до машины и возится с ключом зажигания. Его старый джип, подавившись выхлопом, устало урчит. Осторожно подхожу ближе, но моё появление, кажется, нисколько его не беспокоит — он лишь устало роняет голову на руль.       — Я же сказал не ходить за мной, Этан, — усталый выдох, — проваливай.       — Я дам тебе сколько захочешь, Дамиано, — откликаюсь я, окончательно покидая своё укрытие, — только не ходи туда, пожалуйста. Мимо нас с гиканьем проносится толпа захмелевших работников Даунтауна. Громко хлюпают по лужам их дешёвые ботинки.       — Счастливого Рождества, — орёт кто-то, с размаху падая на мостовую, — Да прибудет с вами благодать!       — Ты не можешь мне указывать, — отрезает он, запуская дёргающуюся руку в бардачок, — лучше позаботься о своей шкуре, пока ещё есть шанс.       — Ты не можешь вот так уехать! — хриплю я, потеряв остатки самообладания, — Только не так. На его лице мелькает замешательство — словно кто-то подкрутил сломанную лампочку в рождественской гирлянде.       — Почему? — казалось, чёрт возьми, мне правда казалось, что он спрашивает совершенно искренне, — Якопо справится и без меня. Его дело теперь на мази, и… Я, я не справлюсь, хочется закричать мне, выплёвывая ему в лицо безнадёжную букву за буквой. Вместо этого я цепляюсь за распахнутую дверь у водительского сиденья, и, загребая свободной рукой фантомную духоту салона, хватаюсь за его плечо, за его локоть. Я, кажется, хочу захватить его всего с собой, лишь бы, лишь бы…       — Ты не можешь ничего исправить, — скороговоркой выпаливает он, безвольной грудой повисая на моей руке, — если, конечно, у тебя не завалялось волшебной палочки. Я хочу, правда хочу засмеяться в ответ на его неуклюжую шутку, но задушенный смех булькает где-то в глотке, чтобы затем выродиться в беспомощный всхлип. Впервые за долгое время я позволяю себе заплакать, потому что в этой секунде больше ничего неважно: ни моё почти проваленное первое дело, ни застарелое презрение моего отца, ни враньё, окончательно поймавшее меня в ловушку.       — Пожалуйста, не уезжай, слышишь? — шея Дамиано, в нежном изгибе которой тонет мой шёпот, пахнет дождём и дешёвым дермантином. Мой поцелуй, сначала глупо застрявший в выемке его ключицы, перемещается на небритую щёку, чтобы затем утонуть в распахнутом рту, распахнутом мне навстречу. Мой язык толкается куда-то в чужую глотку, к слюне примешивается моя кровь. В воздухе разрывается чья-то самодельная шутиха, когда Дамиано отрывается от моих губ, чтобы набрать в лёгкие воздуха.       — С Рождеством, Этан, — бормочет он, цепляясь за мои мокрые волосы, — С Рождеством.