Убийцы боли

POV Этан Глядя, как Дамиано стоит, зажмурившись, прижавшись к громоздкой ноге моста Голден гейт, я был уверен, что всё сделал правильно. Правильно сделал, когда пробрался ни свет ни заря в полицейское управление, к двери с табличкой «Грилло, Л.», отодвинул ящик стола и, поспешно пробегая по торчащим корешкам открытых дел, вынул папку, на форзаце которой было написано «1997, 12th, Long beach murder», и немного подтасовал доказательства. «На теле потерпевшего были обнаружены фрагменты кожи, птеригия и следы ногтей. Жертва не сопротивлялась, поскольку была уже мертва, подозреваемый действовал неаккуратно, явно был рассеян, возможно, не в себе», — значилось в отчёте судмедэксперта. Заменить результаты экспертизы оказалось не так просто, но я справился: прихватил из отдела вещдоков образцы неизвестного мне «Фрэда, А.» и поместил их в папку, хранящуюся в столе моего непосредственного начальника. Я был удивительно хладнокровен, зайдя после содеянного в каморку Виктории под лестницей и оставив папку, хранившую всю подноготную Рокко Стивенса. Видимо, таким образом я решил оправдать свой поступок хотя бы для самого себя, зная, что если подлог раскроется, путь в полицию будет закрыт для меня навсегда. По мере того, как Лос-Анджелес оставался позади, мелкие морщинки напряжения в уголках губ и глаз Дамиано разглаживались и, набирая скорость, я надеялся, что моё заявление с просьбой об отгуле не наделало в отделе Винара большого шума. Я увозил его из города, где каждый камешек, казалось, представлял огромную опасность, и моё собственное дыхание неизбежно выравнивалось, руки перестали подрагивать, а ум снова становился последовательным и холодным, как полупрозрачная, незамутнённая ничем гладь равнодушного лобового стекла. Из этого города я бежал и сам. Бежал из квартиры, где серые невзрачные половицы хранили следы моей отравляющей двойственности, а одинокая зубная щётка сиротливо болталась в пластиковом стакане. Бежал от графитовых мостовых, на которых остались бурые пятна моей крови, бежал от обязанностей, которые неизбежно накладывала на меня моя должность. Бежал от исчёрканного ручкой блокнота, в котором громоздились мои наблюдения за тобой, за всеми вами. По-служебному отстранённые, зажатые меж линованных клеток. Я составил подробное описание всего твоего окружения, но как только дело доходило до тебя, я вскакивал, бросал блокнот и ручку в стену и шёл курить. Я автоматически стискиваю руку Дамиано, прежде чем дёрнуть за рычаг переключения скоростей. Он отзывается на моё прикосновение заторможенно, но не отнимает руки — только преждевременно вскидывает огромные глаза, а затем опасливо прячет взгляд. Я пытаюсь угадать, о чём он думает, о чём говорят его звенящие серёжки и завитки волос, перетекающие с шеи за воротник грязной рубахи? «Лучше бы мы никогда не встречались! На кой чёрт ты купил мне тогда эту грёбаную пачку? Легче было бы дойти до табачной лавки на своих двоих! Почему ты так одуряюще пахнешь? При твоём приближении в ноздри лезет ежевичный сок, а внутренности размазывает, словно раздавленные, истекающие соком ягоды. Зачем ты смотришь так пристально, так изучающе? Почему я не оттолкнул тебя, когда была такая возможность?» О чём думаю я? «Чёрт тебя возьми. Провались ты пропадом вместе со своими серьгами, танцами, ботфортами этими. Всё было бы намного проще, если бы я смог вовремя отпустить тебя, а не изображать грёбаного спасателя Малибу. Теперь на тебе висит убийство, а я больше всего на свете мечтаю о том, чтобы всё стало как раньше, ты отпустил бы мою руку и испарился нахрен. Пожалуйста, не отпускай меня. Пожалуйста, не отпускай меня. Пожалуйста, не отпускай меня.» Я везу тебя на пляж Санта Круз, где десять лет назад мы гуляли с Джеком. После очередного приступа материнского гнева я обнаружил его под окнами своего дома далеко за полночь. Он подбирал острые камушки гравия с подъездной дорожки и, раз за разом замахиваясь, бросал в моё окно. Меня уговаривать было не надо, отец тогда был особенно строг — не ладилось на работе. Недолго думая, я утащил ключи от его ржавого пикапа, и мы уехали на побережье, горланя песни и щедро затягиваясь косяками. Лишь бы разорвать паутину молчания, я в лицах рассказываю эту историю Дамиано, почти ничего не приукрашивая, но он по-прежнему сидит, сцепив руки на коленях и устремив взгляд воспалённых глаз на дорогу. В молчании мы минуем скопища пальм, растопырившие свои сгоревшие на солнце лохмы. Скоро они сменяются на раскидистые кроны деревьев, и изменившийся воздух бьёт в нос солью и прохладой. Впервые я делаю по-настоящему глубокий вдох, и в ноздрях и глазах начинает щипать. Дамиано громко чихает и впервые за несколько часов раскрывает рот:       — Джек, кажется, хороший парень, — и, замявшись, продолжает, — В Кастро вы славно веселились.       — Хочешь, съездим туда вместе? — непонятно зачем ляпаю я, но тут же прикусываю язык. Ещё не хватало, чтобы кто-то прознал, что я вернулся в город, да ещё и не в одиночку.       — Хочу, — неожиданно откликается Дамиано, и мне ничего не остаётся, как вцепиться побелевшими костяшками пальцев в руль и, минуя многочисленные указатели шестьдесят шестой, ехать дальше. Молчание воцаряется вновь, и я могу ещё немного поплавать в вязких воспоминаниях моей юности: огни Альто сами собой встают перед глазами, и я невольно вспоминаю и потасканные фланелевые рубашки моих новых знакомых, и горькие губы Джека, и шершавые внутренности облезлого пикапа, огромные колючие звезды, в хаотичном порядке рассыпанные по небу. Первый секс, неловкие поиски копеечной «резинки», слюна на пальцах, в салоне очень жарко, пахнет потом и шёпотами, шёпотами, шёпотами… В память насмерть врезался мерзкий техасский говорок его мамаши, обзывающий собственного сына «пидором», «ненормальным» или кем ещё похуже. Теребя задравшуюся обивку из дермантина, я думал, что, вообщем-то, девушки мне никогда по-настоящему не нравились. Я получал достаточно знаков внимания от одноклассниц-американок, в основном благодаря необычной, и оттого заметной внешности, но они меня не трогали. Сбегая после уроков в Кастро вместе с Джеком, я оказывался в каком-то совершенно особом мире, где быть «другим» означало быть «своим». Никого особо не интересовало, где ты работаешь, сколько получаешь и достаточно ли хороша по общепринятым меркам твоя тачка. И это в Сан-Франциско, который перетянул на себя достаточно много интереса ЛА к внешним атрибутам. В Кастро я мог, ни о чём не заботясь, целый день сидеть на обшарпанных общественных верандах с Джеком и, потягивая сидр, смешанный с изрядной долей яблочного сока, предаваться мечтам о дорожных путешествиях по Америке, новом мотоцикле или таком огромном пучке халявной травы, что можно было бы накуриться на всю оставшуюся жизнь. Возможно также, что о Джеке я упомянул вполне осознанно — надеялся, что это вызовет… ревность? Подтолкнёт Дамиано к разговору? Детский сад какой-то, Торкио. Но ведь мы и словом не перемолвились ни о нашем поцелуе, ни о его разодранной губе, которую я довольно чувствительно прикусил, ни о синяке на моём предплечье — пальцы у него были крепкие и так сильно прихватили кожу на руке, что остался кровоподтёк. С другой стороны, с чего это я вдруг решил, что он захочет со мной откровенничать? Пора бы уже привыкнуть, что этот парень творит, не раздумывая, всё, что ему заблагорассудится. Вот сейчас, например — что ему мешает выхватить деньги из бардачка, попросить меня притормозить, а потом выскочить из машины нахрен и уйти пешком в неизвестном направлении?       — Тормози, — вдруг говорит Дамиано, и внутри у меня всё стынет, — Сбавь-ка скорость.       — Зачем? — упорствую я, давя на педаль газа чуть заметным нажатием стопы.       — Тормози, Торкио, иначе я выброшусь на дорогу, мать твою, — шипит Дамиано, и его кошачьи повадки в миг становятся более заметными.       — Окей, я понял, — резко сворачивая на обочину, я продолжаю лихорадочно прокручиваться ситуацию в своём воспалённом мозгу. Боковым зрением замечаю кривую вывеску закусочной «У Бетси», популярной сети придорожных кафе. Даже сейчас, после полудня, она продолжает светиться холодно-голубым. Я торможу, отпускаю руль и медленно вытираю руки о джинсы, стараясь не слишком дёргать дрожащими пальцами. Короткий, острый, как шрапнель, взгляд Дамиано как раз укладывается в те липкие пару секунд и сантиметров, которые нас разделяют. Я боюсь вдохнуть и только вжимаюсь ноющей спиной в водительское сиденье, для верности надвинув козырёк выцветшей бейсболки на лоб. Маскировка моя ни к чёрту, потому что протянутая рука Дамиано срывает кепку и кидает куда-то нам под ноги так быстро, что мои спутанные волосы вздымаются вверх и оседают на грудь.       — Хочу видеть твоё лицо, — чужая нога, обутая в старый ковбойский сапог на размер больше нужного, больно утыкается в моё колено, перемахивает разом через бёдра, ударяется до синяка об дверь машины, замирает, и я чувствую, как крепкие ягодицы давят на мой пах, — Когда… «Когда… что?», — глупо и по-детски, но так и подмывает спросить. Молчу, наблюдая за окружающим миром исключительно через тёмные кудри да охровые глаза с чёрной каёмкой зрачка. Губы Дамиано искусаны в хлам, а след, оставленный моими зубами, выделяется ярче и заметнее остальных — разошедшиеся кусочки кожи пытаются снова сойтись в центре крохотной красноватой раны с воспалёнными краями и, приоткрывая истерзанные губы, Давид охает от боли. Его дыхание отдаёт самой дешёвой жевательной резинкой. Зубную щётку он забросил в багажник, но так и не вспомнил о ней. Я поворачиваю голову, пытаясь выглянуть из-под распоясавшейся волны его волос, но поцелуй, угодивший в упрямый скат моего подбородка, оказывается быстрее, а его правая рука давит на затылок, силясь зафиксировать мою голову. Скорее всего, я окажусь сильнее, но отчего-то сопротивляться совершенно не хочется и, смотря на крохотную бисеринку пота между верхней губой и колечком в носу, я чуть заметно приоткрываю рот. Дамиано, чёрт возьми, замечает это сразу же и по обыкновению становится текучим — перебирает руками, ногами, извивается всем телом, пока в конце концов не прижимается лбом к моей груди, коленями к коленям, а руками не оплетает плечи.       — Мне страшно, Этан, — горячо шепчет он мне в ухо, попутно цепляясь за рубашку, будто бы пытаясь порвать ее, — они за нами едут, да?       — Я позаботился… — задыхаюсь, бешено круча головой во все стороны. Я почти уверен, что мой член упирается сейчас во внутреннюю сторону его бедра, и удушающая волна стыда даёт в голову, — об этом. Кажется, что этого короткого объяснения для Дамиано вполне достаточно. Ничуть не смущаясь, он запускает руку куда-то мне под волосы и, поглаживая заднюю поверхность шеи, аккуратно размыкает изуродованные губы.       — Спасибо, — трение о бедро становится невыносимым и я, зажмурив глаза что есть силы, подаюсь вперёд так резко, что Дамиано впечатывается спиной в клаксон, и сигналка оглушительно вопит на всю округу. Поцелуй вырывает из его рта задушенный вздох, я чувствую привкус сукровицы и прибывающей лимфы, хочу остановиться, чтобы не сделать больно, но его вновь раскрывшийся навстречу рот едва ли оставляет мне шанс. Не разрывая поцелуя, Дамиано смотрит мне прямо в глаза, прежде чем его мокрый язык утыкается мне промеж челюстей. Рот наполняется слюной, её так много, что, кажется, я сейчас захлебнусь. Я не сразу осознаю, что нисходящее движение вниз по бёдрам не только не прекращается, а лишь усиливается. Опуская взгляд, наконец понимаю, что грязные джинсы Дамиано тоже ощутимо топорщатся, а расстёгнутый ряд ржавых кнопок обнажает дорожку тёмных волос внизу живота.       — Молодые люди, кофейку не хотите выпить? — раздаётся где-то на задворках сознания карикатурно-тонкий женский голос, — Заходите к Бэтси! Обеими руками Дамиано с остервенением вцепляется в мои бёдра, трясёт головой, заваливается на спину, а затем оглушительно, обезоруживающе громко хохочет. У меня всё ещё стоит, и, сжимая бёдра изо всех сил, я утыкаюсь лицом в руль и тоже давлюсь смехом, позволяя его руке увлечь меня вниз, под сиденья.       — Поехали? — шепчет Дамиано, щурится, старается разглядеть моё лицо в тесной духоте, покуда наши тела ещё сплетены, и я клянусь, что чувствую, как его рука бесстыдно скользит за пояс моих джинсов, сжимает правую ягодицу, оглаживает пах, обходя ещё твёрдый член, цепляет ногтями тазобедренную кость, замирает в выемке пупка, — Пустишь за руль? Стоит нам выехать из города на Кабрилло Хайвэй, как Дамиано потрясено выдыхает и тут же, как по команде, прилипает к стеклу. Я обеспокоено ёрзаю и увещеваю его обратить должное внимание на дорогу, иначе мы оба улетим в залив Монтерей. Но картина из окон машины открывается и правда завораживающая: зелёно-жёлтые, присыпанные ржавым песком холмы с одной стороны и сине-голубая, усеянная весело скачущими “барашками” водная гладь — с другой. За десять с лишним лет это место совсем не изменилось, а наоборот — словно застыло в своём первозданном виде. Пляж, скрытый огромными скалами, и сейчас поражает безлюдьем, словно исчезнувшая с карт древняя Атлантида. Нетронутый, мелкий-мелкий белый песок не хранит отпечатки пляжных сланцев и чёрные острова давно догоревших костров, в воздухе не висит запах жареного мяса, а береговая линия не обезображена пластиковым мусором и дырявыми зонтиками. Мы оставляем машину недалеко от трассы и идём дальше пешком, зарываясь ступнями в горячие барханы. Снимаю куртку и перекидываю через плечо, попутно помогая Дамиано взобраться на высокий песчаный холм. Тепло улыбаюсь, когда он шутки ради плюхается на пятую точку и, помогая себе ногами и руками, с воинственным воплем скатывается вниз. Впервые за последние сутки его рот растягивает неподдельная улыбка, когда он возит затылком и дрыгает ногами, поднимая целые тучи песка.       — Здорово, да? Скажи, Этан? — вопит он, устремляясь вперёд, к бескрайней громадине залива.       — Очень, — легко соглашаюсь я, и семнадцатилетний Этан внутри присоединяется к его ликованию, восхищается им, пестует его. Накупавшись вдоволь, растягиваюсь на песке, а потом, как бывало, раскладываю на старом покрывале отца нехитрое съестное — немного сыра и варёного мяса, чуть подсохший хлеб, вода и бутылка вина. Наблюдая, как Дамиано набрасывается на еду, переворачиваюсь на бок и подкладываю руку под щёку — нестерпимо клонит в сон.       — Я рад, что мы здесь вместе, — обрывок его фразы долетает до меня, едва цепляясь за тоненькие крючки сознания; сквозь дрёму я запоздало замечаю, как Дамиано улыбается мне, откладывая бутылку. Его голова, тяжёлая из-за спутанных, мокрых и перепачканных в песке кудрей, медленно склоняется к моему лицу, и мир снова сужается до крохотного шрамика на его переносице.       — Откуда? — шёпотом спрашиваю я и, повинуясь моменту, дотрагиваюсь до выпуклого бледного росчерка.       — Бейсбольная бита, — так же тихо отвечает он, перехватывая мою руку и направляя её к уголку своего рта. Там — ещё один микрошрам, зависший между нижней губой и подбородком, — А это…       — Сигаретный «бычок», — заканчиваю я за него, безошибочно узнавая полукруглую отметину — такая же была на руке у Джека чуть повыше локтя. Дамиано тихонько смеётся, видя мои глаза, полные ужаса и сочувствия, и сбивчиво продолжает:       — Пацан в спецприёмнике для найдёнышей уж шибко выпендривался… Говорил, что мать моя — шлюха, а брат никогда не выйдет из тюрьмы и не заберёт меня оттуда, пойду торговать жопой у Синделла, и всё такое… Слово за слово, и… Дал ему промеж глаз, естественно, но вот сигарету не учёл…       — Поэтому ты сбежал оттуда? — спрашиваю я, нежно поглаживая его щёку.       — И да, и нет… — Дамиано задумчиво смотрит в небо, на яркий-яркий солнечный диск и почти не жмурится, — Никто не в праве решать за меня, понимаешь? Откуда ему было знать? С того дня… я решил доказать им всем, что смогу, сечёшь? Смогу выбраться… Поэтому я рад, что мы здесь, что ты здесь. Хотя бы ненадолго… Я отвечаю молчанием и лишь киваю чуть заметно, потому что говорить очередную ложь, разрушать его хрупкую откровенность совсем не хочется. Обнимая Дамиано за плечи, я думаю о том, что тоже в каком-то смысле бежал, но не от чего-то, а в вечной погоне за. За призраком матери, которой никогда не знал. За любовью и обожанием отца. За гробом Нэн. За машиной Джэка — в день моего девятнадцатилетия он уехал в католическую общину, знаменитую так популярными в отдельных кругах уроками «Божьего исправления». Моя служба не замедляет этот бег, а наоборот, заставляет колесо крутиться ещё сильнее. Зарываясь одной рукой в волосы Дамиано, а другой — в горячий песок, я всеми силами пытаюсь замедлиться — аккуратно касаюсь голой ступнёй его голени, скольжу к незащищённому колену, цепляюсь пяткой за бедро, хватаюсь свободной рукой за смятое покрывало — пальцы дрожат.       — Эй, я же не хрустальный, — тихо шелестит его голос, и от мальчишеской самонадеянности и отваги мне хочется и смеяться, и кричать. Христос на его рёбрах исколот терновыми иглами, под моими пальцами кожа горит и пульсирует солнечными бликами, перекатывается песчинками. Дамиано громко и прерывисто выдыхает прямо мне в ухо, и я не нахожу ничего лучше чем прошептать, что я знал, с самого начала знал, что всё закончится именно так, и что я не убегу от него, не испугаюсь, не теперь… Собственные волосы застилают глаза, когда его смелая ладонь сгребает их, сжимает между пальцами, оттягивает, заставляя искры сыпаться из глаз. Мой сон воплощается наяву, когда шелестящая кромка воды добирается до наших сплетённых тел и приносит короткое облегчение — морская пена шипит и лопается, накрывая наши ступни, колени, голые ягодицы. Его кожа под моими губами солёная, и криво проткнутая иглой мочка уха — тоже. Дамиано становится волной, становится водой, оборачивается морем, и я, поддавшись необъяснимой панике, крепко-крепко прижимаюсь к нему, надавливаю сильнее, чем следовало бы — останутся синяки. На моей собственной коже останутся красные полосы и царапины от его ногтей, и соль будет щипать и разъедать меня много дней, пока я, как и он, наконец не стану пеной. На секунду захлёбываясь воздухом Санта-Круз, раскрываю чужие тяжёлые бёдра и ловлю его безумный просящий взгляд. Я никогда не видел таких глаз. Аккуратно облизываю крошечную татуировку в его паху — пара скрещённых мечей, небольшая тёмная родинка справа, солёная-солёная, напичканная возбуждением, которое сложно вместить. И я тоже давлюсь им, давлюсь и отплёвываюсь, размашисто проводя мокрым языком по внутренней стороне бедра. Дамиано стонет и сжимается, тянет ко мне раскрытую ладонь с разбитыми костяшками, и я с готовностью сжимаю её, потому что я тоже — утопающий. Момент слияния разрушает, и я со стоном зарываюсь лицом в песок, пытаясь протолкнуть в лёгкие прелый воздух, пахнущий потом и солью. Дамиано распахивает слезящиеся глаза, и кровавое солнце в его зрачках вдруг вспыхивает ржавым золотом. Я цепляюсь за его усеянную фальшивыми перстнями руку так сильно, как могу, потому что слышу «не останавливайся», и морской узел в низу живота затягивается с новой силой, в ушах шумят кровь и прибой. Это не помогает — мы оба слишком быстро рассыпаемся на мелкие песчинки и острые гранулы морской соли. Дневной зной спадает, и с наступлением сумерек громадные скалы, обступившие нашу тихую гавань, становятся устрашающими, пальмы со скрипом покачиваются, а на горизонте далеко-далеко полыхает серебром грозовое зарево. Буря доберётся сюда и принесёт дождь. Хорошо бы найти укрытие — непогода на побережье бывает непредсказуемой и оттого опасной. Я с готовностью закрываю Дамиано собой и сдуваю слёзы и соль с его ресниц, целую широко открытый рот, зажигаю две сигареты. У нас есть ещё немного времени. Скоро начнётся шторм. POV Дамиано       — Вау! — мне едва удаётся править юрким «Фордом» Итана — вместо того, чтобы смотреть на дорогу, я беспрестанно высовываюсь из окна, верчу головой в попытке отрастить новую пару глаз на затылке и охватить разом всё новое, что вижу: стройные ряды разукрашенных домов-пряников, бесконечные шеренги радужных флагов, шумные разномастные стайки праздных гуляк.       — Осторожно! — вопит Этан, когда я чуть было не сравниваю с асфальтом бабулю ангельского вида, которая, однако, резво отскакивает на тротуар и, потрясая клюкой, проклинает меня до седьмого колена. Проносясь мимо, успеваю заметить зелёную вывеску таверны «Твин Пикс», зажатую между Девятнадцатой и Ной-стрит. Чёрта с два я бы разобрался во всех этих лабиринтах без Этана — он всё время был рядом и терпеливо инструктировал: куда поворачивать, на что обратить внимание, где стоит остановиться перекусить, а куда лучше не соваться из-за жуткого оверпрайса. Често говоря, еда и питьё меня особо не интересовали ещё вчера, когда насквозь промокший под ливнем Торкио, поскальзываясь в грязи и нечистотах, волоком дотащил меня до машины, завернул в свою куртку и, запрыгнув на водительское сиденье, дал по газам. Я не возражал — рот был полон дождевой воды и подступающей тошноты. Едва мы отъехали от Даунтауна и двинулись в сторону шестьдесят шестой, меня, конечно, вырвало. После я не задавал лишних вопросов, а только откинулся на спинку сиденья и крепко заснул. Когда проснулся, пейзаж за окном разительно отличался от привычного мне Лос-Анджелеса, ровным слоем покрытого придорожной пылью: растительность стала разнообразнее, а воздух звонче и прозрачнее. Я открыл окно и свесил руку наружу — сквозь пальцы тут же прошли потоки прохладного, утреннего ещё воздуха. Этан молчал, и я тоже не пытался завязать разговор. Чего тут было обсуждать — я втравил нас обоих в такую заварушку, что любой голливудский режиссёришка удавился бы от зависти. Я то и дело касался кончиком языка кровоточащего уголка собственного рта. Крошечная ранка была мне любопытна и растравляя её, я словно пытался ответить на миллион вопросов, которые, сталкиваясь и отскакивая друг от друга, теснились в голове. Часть меня отчаянно хотела убедиться в том, что вчерашний поцелуй на залитой дождём сумрачной улице мне не привиделся; что Этан и правда ехал за мной, а потом бежал, спотыкаясь, следом, плакал и ругался сквозь зубы, ударяя кулаком по стеклу… Что Этан и правда поцеловал меня в шею, соскользнув губами сначала загнанно и безнадёжно, а потом ещё раз — нежно и горячо. Так, что после я вцепился ему в волосы, прижался ближе, а потом, кажется, согнул колено, провалившись между его дрожащими бёдрами. Готов поклясться, он застонал и так чувствительно прикусил мою губу, что заалевшая ранка сразу наполнилась кровью, и я почувствовал, как Этан торопливо зализывает её мокрым языком. Явственно чувствуя запах дождевой воды и ежевики, я несколько раз прервал поцелуй, чтобы вдохнуть сумасшедше приятный аромат кожи и волос. Но поцелуй остался лишь моим воспоминанием, а Этан не заговаривал со мной с тех самых пор, как мы покинули ЛА. Всё это время я пытаюсь придумать благовидный предлог, чтобы завести разговор… о нас? Господи, ну первосортный же бред. Тем более, Этан мало того что не пытался поднять эту тему, а затянул длиннющую волынку о своём подростковом увлечении, о длинных ночах в ржавом пикапе, о нудных перепалках с гомофобной родительницей Джека. Даже о том, как они оба сбежали из дома, рванули на пляж Санта Круз и считали звёзды над головами. Чёрт его знает, как заводить такие разговоры в мире Этана, в нормальном мире, где отсутствуют приватные танцы за гроши, опрокидывание выпивки в бездонные клиентские глотки и наркотрафик? Но зато есть официальная работа с девяти до пяти, пиво по пятницам, уборка по субботам. Свидания, совместные походы в кино, в дартс, в боулинг? В мире, где после первого свидания обязательно будет второе, а на пятом он пригласит меня зайти выпить к нему. Аккуратно опустит руку в мои брюки, сожмёт член, погладит головку, а я по всем законам жанра застону в поцелуй, но не слишком громко? Что если этого никогда не случится? Не случится, потому что я по собственной глупости сунул нос туда, куда не должен был? Паника и ужас накрывают меня ещё до того, как я успеваю их осознать. Машина схлопывается над моей головой как карточный домик, сносимый чьим-то дыханием, и я жмусь к пассажирской двери, готовый нажать на ручку сразу же, как только колёса начнут разъезжаться, а крыша обрушиваться.       — Тормози, Торкио, иначе я выброшусь на дорогу, мать твою, — меня трясёт, и я не гнушаюсь самой распоследней манипуляцией в отчаянной попытке получить желаемое. Этан меняется в лице, но тормозит. Точёные скулы мерно вздрагивают и опадают, и даже кончики волос, кажется, беспокойно шевелятся. Растопырив дрожащие пальцы, он быстро натягивает бейсболку на лоб, словно хочет спрятаться от меня. Осознание этого больно колит прямо под ногтями, а руки начинают чесаться от желания немедленно сорвать дурацкий козырёк и утопить его в струящемся водопаде волос. Не успев толком оценить обстановку, я слепо тянусь руками в его сторону, нащупываю застёжку и сбрасываю головной убор на пол.
Этан несколько раз заторможено моргает, пока я перемахиваю через его колени, упираясь дрожащей ступнёй в дверную обивку и говорю, что хочу видеть его лицо. Я хочу видеть его лицо, мне это необходимо. Необходимо, чтобы подтвердить или опровергнуть свои худшие опасения. Яркий луч послеполуденного солнца пересекает его лоб, предательски подсвечивая прожилки морщинок в уголках глаз. Этан на шесть лет старше меня. Наверняка, ему нужны более стабильные отношения. Это всё, о чём я успеваю подумать, врезаясь в его губы крепким поцелуем, шепчу что-то о том, как мне страшно. Страх не покидает меня с тех самых пор, как я нажал на курок в порту Лонг бич. Этан шепчет в ответ, что у него всё под контролем. Я знаю, что он напуган не меньше моего, но всё равно — волна сильнейшей благодарности заставляет меня прильнуть ближе. Прильнуть грудью, бёдрами, прижать его голову к себе, насколько позволяют руки. Со всего маху обрушиваюсь спиной на руль, и “Форд” возмущённо вопит, но мне всё равно. Всё равно, потому что у меня стоит так же сильно, как и у Этана.       — Молодые люди, кофейку не хотите выпить? — чёрт тебя возьми, женщина, — Заходите к Бэтси! Ситуация отнюдь не смешная, но чтобы подавить утробный хохот, не остаётся сил. Я падаю на пол и заливаюсь, как припадочный. Этан утыкается в руль и тоже смеётся в кулак, распространяя сумасшедше приятный аромат червонных ягод. Якопо, помнится, говаривал, что если настолько запал на чужой запах — всё, пиши пропало. Смотря, как Этан смеётся и чувствуя, как он обнимает меня, навалившись сверху — я, честное слово, рад пропасть. Кабрилло Хайвэй петляет между золотистыми уступами как обезумевшая змея, и я едва успеваю реагировать на постоянно меняющуюся траекторию. Дорожный серпантин перекручивается, то выпрямляясь, то завиваясь с новой силой. Аквамариновая водная гладь отражает солнечные блики, и они то и дело мелькают на приборной панели, глупо и самонадеянно пытаясь сбежать от стихии. Огромные жёлто-зелёные холмы похожи на древних великанов, и горы вдалеке — словно огромные каменистые палицы за их спинами.       — Нам сюда, — говорит Этан, указывая рукой на едва видную за поворотом бухту. Отсюда она напоминает крошечную, не больше половины моего ногтя, белую песчинку, — Тормози, дальше пешком.       — Зачем? — удивляюсь я, взваливая на плечи тяжёлый рюкзак и выходя на раскалённую трассу — солнце палит нещадно, не пропуская и намёка на океанскую прохладу.       — Увидишь. — с готовностью хмыкает Этан и, тряхнув волосами, устремляется вперёд своей пружинистой походкой. Я, устало бормоча ругательства, плетусь следом добрых двадцать минут, наблюдая, как маленькая песчинка впереди меня растёт и множится на глазах, поминутно вырастая в не меньше десятка исполинских бархан, верно охраняющих очень спокойный, окружённый прибрежными скалами, Оазис.       — Я такое только на обёртках от «Баунти» видел. — потрясено выдыхаю, встречая гордый и немного насмешливый взгляд Этана.       — Я говорил, что это стоит того, — улыбается он, забирая у меня рюкзак и взваливая его на плечи.       — Юхууу! — утопая почти по колено в песке и то и дело падая, я визжу от восторга и не нахожу ничего лучше, чем плюхнуться на задницу и съехать по громадной песчаной горе вниз, — Здорово, да? Скажи, Этан? Светящаяся голубая вода, словно нарисованная мультипликаторами Диснея, уже угадывается далеко впереди и, наплевав на забившийся в уши, нос и глаза песок, я вскакиваю и, насколько позволяют ноги, несусь вперёд, а сзади Этан кричит мне в ответ «Очень!», но свистящий вокруг ветер быстро подхватывает его слова и, замахнувшись, разбивает о скалы. Вода уже остыла и не имеет ничего общего с прогретыми до дна побережьями Кали, но мне плевать — разбежавшись для верности, я прямо в одежде бросаюсь в очередную накатившую волну, разводя её руками, разрезая ногами. Выбираясь на берег, умываю лицо из протянутой Этаном бутылки. Замечаю, что его сильная рука словно высечена из золота — так явно светится на солнце смуглая кожа с налипшими песчинками. Отдавая мне вино, он погружается пальцами в белую пыльцу и секунду спустя дует на ладонь, жмурится от яркого света. Узкая чёрная футболка тщательно облепляет каждую сухую мышцу, каждый синяк и ссадину. Смотря, как его волосы развиваются на ветру, я вдруг понимаю, что не хотел бы оказаться здесь ни с кем другим. Только с Этаном, только с ним.       — Я рад, что мы здесь вместе, — говорю я и поспешно делаю глоток из бутылки, которую прежде зарыл у берега, чтобы охладить. Вино пьянит, и по рукам пробегает приятная дрожь предвкушения, когда Этан ложится на спину рядом со мной, позволяя заслонить для него солнечный свет, склониться над его спокойной фигурой, зависнуть на согнутых локтях, снова уловить аромат его кожи, к которому теперь примешивалась морская соль. Я замираю, когда его пальцы пробегают по шраму на переносице, спускаются по скуле вниз, делают круг, обводя по контуру свидетельство зарока, который я сам себе дал. Ещё раз оглядывая невероятный пейзаж и искрящуюся воду, я с готовностью встречаю объятие Этана, которое не воняет сочувствием и снисходительностью старшего товарища. Этан понимает меня. Иначе не оказался бы здесь, не защитил бы от пули, не сносил бы побои, не привёз бы сюда. Когда его солёные губы прихватывают кожу на моей шее, я готов — опускаюсь сверху, чувствуя, как его обнажённая ступня рисует невероятные узоры по моим ногам, снизу-вверх. От этой нечаянной нежности глаза начинает щипать, и я привычно посмеиваюсь:       — Эй, я же не хрустальный…       — Тебе не нужно бояться, слышишь? — горячие пальцы пробираются под мокрую рубашку и продолжают танцевать, пересчитывая мои рёбра, ныряя в просвет под позвоночником, задевая ободранный копчик, — Я здесь, и я уже никуда не уйду, понимаешь? Я с первого дня знал, что… Обрывок фразы тонет в моём раскрытом рту, и я со слезами на глазах со всей силы сминаю его покрытые солью волосы, пытаясь пробраться сквозь их переплетения, но быстро осознаю, что привязан. Развожу бёдра с согласным всхлипом, отшвыривая штаны в воду пинком ноги. Лёжа под ним, открытый и обнажённый, я отчаянно протягиваю руки вперёд, загребая песок, черпая тяжёлый воздух, пытаясь найти опору, но поздно — губы Этана опускаются слишком низко, ниже, чем я ожидаю, и огромная волна возбуждения затопляет каждую клетку мозга, бросает тело из стороны в сторону, и каждую следующую секунду я слабею, уменьшаясь, пока не исчезаю совсем, за секунду «до» цепляясь за его дарящую руку. Кровавый диск солнца со всей силы плюхается в воду, и Этан, словно языческое божество на пару секунд окрашивается красно-оранжевым: краснеют его напряжённые бёдра, прежде чем опуститься на меня сверху, вспыхивает идеально ровная спина, горит огнём на обезображенной ударами щиколотке Голден Гейт.       — Не останавливайся, пожалуйста, — выдавливаю я между стонами, погружая свободную руку как можно глубже в отступающую воду, — Пожалуйста… Кончики его волос щекочут мне лицо — Этан обрушивается в песок рядом со мной, дрожа всем телом и тихо постанывая, и я вдруг вижу, что он не Бог. Благодаря за возможность увидеть его таким, я прижимаюсь совсем близко, оплетая его ногами и руками. На горизонте переваливаются, толкаясь грузными боками грозовые тучи. Кувшины с водой они стараются держать на своих взбитых головах, но одна капля всё же срывается и с шипением падает на песок.       — Кажется, скоро дождь, — шепчу я, кутая лицо в его волосы, — Зажги сигарету.