Дурное воспитание

— Ах ты несносная, гадкая, отвратительная девчонка! Агата прыснула в кулак, наблюдая в щелку между гобеленами за тем, как гувернантка мечется по детской. Кузнечики, на поимку которых Агата потратила всё утро, обсели резную мебель, прыгали по толстым коврам, а самый отчаянный забрался гувернантке прямо на воротник. — Я тебя выпорю! — вопила гувернантка. — Высеку, выдеру, шкуру спущу! Она остановилась, прислушиваясь. Кузнечик, путешествовавший по воротнику, решительно перебрался на камею, слишком туго стягивавшую края воротника под вторым подбородком, и чиркнул коленками. Гувернантка подпрыгнула, и Агата заливисто расхохоталась. — Ах вот ты где! Попалась! — пробасила гувернантка. Она отшвырнула изящную софу и за ухо выдернула Агату из-за гобеленов. — Пусти! Но толстая ручища только сильнее сжала стремительно краснеющее ухо, и Агата взвизгнула. — Я тебе покажу! — грохотала гувернантка, волоча воспитанницу через всю комнату к кровати. — Ты у меня попляшешь! Ты у меня двинуться не сможешь, так сильно я тебе всыплю! — Так попляшу или не смогу двинуться? — кисло уточнила Агата. — Одно исключает другое. — Наглая, невоспитанная, бескультурная! Окорокообразная ручища больно шлепнула Агату пониже спины. — Отпусти! Отпусти, отпусти, отпусти! — заверещала Агата, брыкаясь и кусаясь. Гувернантка швырнула ее поперек кровати, грубо задрала юбки и с треском рванула панталоны. Агата заревела от обиды, лягнула воздух, скинув с себя туфельку, и с удовлетворением услышала болезненный вопль ненавистной гувернантки. Брыкнулась сильнее, надеясь скинуть и вторую туфельку, но гувернантка проворно стянула ее с Агатиной ноги, а в следующую секунду на беззащитно заголенный зад обрушился сильный, хлесткий удар. — Пусти! Ты не смеешь! — взвизгнула Агата, но гувернантка и не думала пускать. — А ты смеешь? Ты смеешь, несносное ты создание? — вопрошала она, продолжая молотить по ягодицам воспитанницы с такой силой, будто надеялась совершенно буквально выбить из нее всю дурь. — Не хами! Не воруй! Не пакости! Не груби! Поняв, что вырваться не удастся, Агата притихла, закусила уголок шелкового одеяла, чтобы не орать, и только мелко сучила ногами, когда боль становилась совсем уж нестерпимой. Это сработало. Гувернантка успокоилась, шлепки стали более размеренными и терпимыми. — Вот, уже лучше. Осознала, да? Раскаялась? Гувернантка напоследок наградила Агату сильным-пресильным шлепком и уже почти добрым голосом сказала: — Проси прощения и иди в угол. Спать ляжешь без ужина. Агата шмыгнула носом, вытерла слезы всё тем же одеялом, приподнялась, настороженно глянула на гувернантку и закусила губу. — Проси прощения, — твердо сказала гувернантка. — Хорошо, — угрюмо сказала Агата. — Я прошу прощения. — Дальше. Агата поднялась, поправила свое уже не такое нарядное желтое платье и смиренно продолжала: — Я прошу прощения, госпожа Агнесса, за то, что вы — непроходимая дура. — Что-о? — взревела гувернантка, но Агата уже подобрала юбки, выбежала из детской и вприпрыжку понеслась вниз по лестнице. Она пробежала мимо маминой спальни, уловив запах нюхательных солей и настоек от мигрени, и ворвалась в отцовский кабинет. — Папа, папа! Эта противная гувернантка… — Агата кинулась к отцу и разрыдалась. — Что с тобой, дитя? — спросил отец, в последний момент отодвинув чернильницу и бумаги и неловко поглаживая Агату по вздрагивающим плечам. — Она… Она посмела… — Я ее отшлепала, — с достоинством сообщила чуть запыхавшаяся гувернантка, и Агата испуганно оглянулась. — Что вы сделали? — переспросил отец, и Агата с удовольствием услышала нотки недоверчивой ярости в его обычно спокойном голосе. — Отшлепала ее, господин, — уже менее уверенно пробормотала гувернантка. — Видите ли, ее гадкие манеры, ее ужасное поведение… — Агнесса, вы не смеете шлепать мою дочь. — Правильно, скажи ей, папа! — встряла Агата и топнула затянутой в желтый чулок ногой, жалея, что без туфельки звук получился не таким солидным. — Помолчи, Агата. Агнесса, вы не тронете ее и пальцем. — Да, господин. Агата шмыгнула носом, повернулась к поникшей гувернантке и окинула ее торжествующим взглядом, по-хозяйски теребя цепочку часов, свисающую из кармана отцовской жилетки. — Впредь я попрошу докладывать о неподобающем поведении моей дочери мне, — продолжал отец, и на этот раз нотки металла в его голосе Агату не обрадовали. — Я лично ее выпорю, если будет нужно. Цепочка выскользнула из пальцев Агаты и тревожно звякнула.