Universitas Carolina

Чимин с трудом заставлял себя дышать. Сердце сжималось так сильно, что в груди битый час тянуло ноющей болью. Как бы он ни пытался сосредоточиться на гуле толпы, которой был окружен, — тщетно. Собственный пульс набатом бил по стенкам черепа, знаменуя свою никому неизвестную мелодию. Колени тряслись, а ладони вспотели так сильно, что он едва сохранял хоть какую-то трезвость ума. Готические своды низких потолков давили. Он ощущал себя словно в подвале, окруженный бесконечной мозаикой каменистой кладки. Блики факелов мерцали рыжими всполохами на скулах таких же как он молодых парней и более взрослых мужчин. Чимина трясло, будто иссохший лист на осеннем ветру, и уже было не разобрать — страх это или волны снедающего волнения. Сколько бы он ни совершенствовал свои навыки маскировки, назвать их безупречными рука не поднималась даже у его прислуги. Он выделялся Выделялся белой вороной, словно единственная овца с крашеной шерстью на серое стадо как минимум в сто голов. Сохранять дыхание ровным было невероятно тяжело, однако нервозность острыми иглами пронизывала каждого в широком коридоре, так что его задушенные хрипы вполне сливались с общим настроем. Чимин давно уже привык к неудобной одежде, натирающей швами и грубым волокном нежную кожу, но даже со столь богатым опытом он не мог отделаться от тряски, сковавшей перенапряженные голени под воздействием высоченных каблуков парадных туфель, призванных скрыть чересчур низкий рост. Было тяжело не чувствовать привычных собственному телу габаритов, однако выбирать не приходилось. Чимин ожидал увидеть с десяток синяков на плечах и бедрах. Казалось, он насобирал на себя все углы, однако он должен был признать, что его облачение по меньшей мере превосходило все возможные ожидания. Рубашка и брюки были со всех сторон набиты пошитыми швеей плотными мешочками, имитировавшими если не мышцы, то хотя бы более крупный телесный склад. Его лицо все еще было слишком миловидным, но даже здесь ему помогал грубый макияж. Они хорошо потрудились этим утром, тут и придраться было не к чему. Коридор вился, уходя в полутьму. Редкие факелы отдавали невероятным жаром. И без того взволнованные мужчины потели и источали зловонье концентрированных феромонов только сильней. Голова шла кругом, а в носу отвратительно свербело, но Чимин был подготовлен — каждая ноздря была плотно заткнута шариком ваты, пропитанным эфирными маслами, впрочем, те все равно не могли выстоять против столь сильной атаки. — Чего застыл? — грубый мужской голос раздался у него за спиной за долю секунды до сильного тычка, пришедшегося на хрупкую поясницу. — Прошу прощения, — Чимин мигом подобрался, прижимаясь к сырой каменной стене и неловко кланяясь надменно глянувшему на него мужчине. — Нечего тебе тут делать, малец, — тот показательно задел его плечом, фырча себе под нос какие-то ругательства и расталкивая толпу, дабы оказаться поближе к застеленным красным бархатным ковром ступеням. Чимин только тяжело вздохнул, позволяя себе на секунду осесть в коленях. Такое скопление высокомерия в одном месте невероятно давило на него. Он изо всех сил старался держать лицо, хоть и внутри него все кричало от нестерпимого желания вернуться домой и закрыться в своей комнате, пропитанной лишь своим запахом, дарящим чувство успокоения и уединенности. Но он не мог позволить себе этого, не сейчас. Не тогда, когда он собственными руками выцарапал себе место здесь. Безусловно, ему немало помогло богатое наследство почившей в дальнем плаванье семьи, вот только единицы знали, чего ему стоило всю жизнь продираться через дремучие стереотипы, прячась под покровом совершенно другой личности, ни капли не схожей с его внутренним «я». Он был омегой, жалким отбросом, рассчитанным лишь на успешный брак, способный если не повысить, то хоть не опозорить свой дом и род. Образование и интеллектуальная работа никогда не были для него открытой перспективой, однако он с детства отличался от других омег своей целеустремленностью и стойкостью духа. Его родители всегда были с ним строги и не принимали глупых отмазок вроде врожденной слабости. Он помнит разочарование отца и попытки матери несмотря ни на что вырастить его достойным наследником родовитой фамилии. Никто не должен был узнать об этом. Эта тайна уйдет в могилу вместе с ним и немногочисленной прислугой, привыкшей заставать Господина в его самые уязвимые моменты. Иначе ему не видать мечты. Не было еще такого, чтобы омегу взяли в университет. Они были слишком глупы и слабы, необучаемы и превыше всякой меры подвластны собственным эмоциям и чувствам, но Чимин раз и навсегда научился прятать их под покровом холодной отчужденности. По-другому он уже попросту не умел. — Господа, прошу Вас пройти за мной, — статный мужчина в черной тяжелой мантии поклонился им и мягко указал на каменные ступени, уводящие на второй этаж. Несмотря на плотное ковровое покрытие, каблуки мужчин звонко отбивали каждый шаг, отдаваясь в голове Чимина напряженным стуком. Стройными черными рядами они поднимались все выше, выходя на пахнущий древностью и пылью лакированный деревянный пол. Двери в большой зал были распахнуты, приветствуя новых членов университетского братства. Невероятно высокие потолки заставили Чимина буквально прирасти к порогу. Он чувствовал себя здесь чересчур маленьким и лишним, в то время как многие из тех, кто пришел вместе с ним, чувствовали себя фривольно, словно старинное здание не наводило на них трепет и восторженное благоговенье. Напротив входа искрилась на постаменте переливом отсветов витражного стекла католическая икона. Дыхание перехватывало от красоты и неосязаемой силы, казалось, буквально пропитанной вековыми знаниями. Сердце в груди затрепетало при виде множества рядов кожаных кресел. Они усаживались один за другим, обращая весь свой взор на невообозримых размеров гобелен, изображавший Карла четвертого, преклонившего колено, пред святым Вцлавом. Тяжелая ткань нависала над трибуной с тремя рядами пока пустующих мест. По бокам от нее торжественно возвышались еще два одиночных и гораздо более обширных сектора, идущих вдоль стен. Чимин поерзал на скрипнувшем сиденье, нервно сглатывая под взглядом позолоченной фигуры короля, смотревшей так пронзительно на новоиспеченных студентов, что возбужденному волнением мозгу искренне казалось, что взгляд его был более, чем реален. Вдох. Выдох. Еще раз, снова и снова, покуда дыхание не выровнялось до схожего с нормой. Ему нельзя было поддаваться моменту, ведь вымытое начисто тело могло вновь начать источать сладковатый аромат, свойственный лишь представителям его пола. Он мог бы одеться в пропахнувшие альфой вещи, вот только никто в здравом уме не примет его за сильного самца, да и бетам были куда более свойственны стремления к познаниям. Этот образ давно не вызывал столь бурного интереса у окружающих, так что теперь спокойствие стало гарантом его безопасности. Двери, гулко хлопнув, закрылись, оставляя их в давящей тишине, нарушаемой лишь неосторожными шорохами. Сейчас все начнется. Он наконец-то совершит то, к чему шел на протяжении всей своей жизни. Его признают равным ученым мужам, способным добиться небывалых для таких как он высот. Громкая органная музыка разлилась на весь зал, пронизывая сердца всех сидевших в нем и призывая толпу разом подняться со своих мест. Торжественная церемония началась. Из дальних дверей, поначалу незамеченных Чимином, показалось начало процессии. Мужчины, одетые в парадные католические черные мантии и плоские шапки, величаво шествовали к трибунам, поочередно занимая свои места. Они довольно оглядывали присутствующих, наслаждаясь отведенной им ролью. Вслед за ними показался одетый в традиционные меха педель, несущий в своих руках массивный, но притом утонченно украшенный скипетр с гербом медицинского факультета. Тот отблескивал богатством и дороговизной, отделанный каменьями и изящной вязью серебра. В проходе показался декан, чье черное облачение отличалось лишь золотой окантовкой и более статусной вышивкой. Он нес в руках тканевую папку с кипой бумаг, занимая свое место на одиночной трибуне, стоящей в подножье статуи, что покровительственно склонилась над его местом. Под завершающие аккорды в зал вошел последний мужчина. Он в тот же миг бросался в глаза, приковывая к себе десятки взглядов. Не было и шанса спутать его с кем-то другим. Кроваво-алая мантия стелилась по полу вслед за проректором, выглядевшим так властно, что каждая мышца в омежьем теле поджалась от волнения, смешанного с неверием. Несмотря на деньги и статус, ему никогда не доводилось сталкиваться вживую с людьми столь высокого уровня. Всю жизнь его прятали, словно самый страшный и позорный секрет. Отец предпочел объявить своего сына мертвым, чем признать, что на его шее сидит такая обуза. Однако он слишком уважал свою жену, чтобы продать Чимина, едва тот достиг полового созревания. Он шел на уступки до конца, смирившись с самым главным в его жизни разочарованием. Ему нужен был альфа, наследник, но родился щупленький и невероятно болезненный омега. Это не помешало ему взрастить в Чимине достойного человека, целеустремленного, вот только до его смерти совершенно не имевшего возможности самореализоваться. Когда до омеги дошла весть о трагичной гибели родителей, пришлось собрать всю прислугу в обширном особняке. Он знал, что мало кто поддержит его в качестве нового Господина. Ни один альфа, коих было немало в штате работников, не согласился бы прислуживать под началом омеги. И Чимин принял это, отпуская в свободное плаванье лишних людей. У него осталось предостаточно верных сообщников, чтобы не переживать о покинувших его дом раз и навсегда. Внезапная тишина оглушила его. Вся музыка мигом стихла, отражаясь от стен последними протяжными нотами. Первым слово взял проректор, оказавшийся во главе правой трибуны. Он негромко прокашлялся и открыл свою красную папку, приветствуя студентов. Его продолжительная речь началась с негромкой клятвы на латыни и мягкого смешка. Чимин следил за ним так пристально, что видел все морщины на пожилом, умудренном опытом лице. Омега впитывал в себя каждое слово, словно губка. Он был так увлечен, что вздрогнул совершенно некультурно, когда мужчина сбоку от него громко чихнул, очевидно наглотавшись свыше всякой меры сырой пылью. Закончив с официозом, слово взял их декан — старый мужчина в круглых очках, нервно почесывающий свою козлиную бородку. Он выглядел отталкивающе и Чимин в тот же миг понял, что желание сталкиваться с ним вновь пропало у него раз и навсегда. От того веяло изворотливостью и подхалимством. Сально оглядывающий присутствующих, он затянул свои напутствия. Чимин едва понимал их. Он использовал столь древние архаизмы с помесью латыни, что его мозг не успевал дословно осознать каждую новую реплику. Но вот уже скоро пустословье сойдет на нет и начнется самое главное — то, ради чего они все здесь сегодня собрались. Гаудеамус Чимину не приходилось слышать его прежде, но стоило только органу разразиться своей пронзительной песнью, как он вмиг узнал дивные строки, объединявшие все светлые умы от запада до самых восточных земель. Его сердце наполнялось энергией и вдохновеньем до краев. Он чувствовал, что был готов покорить весь свет, преодолев любые преграды. Чимин верил, что ему ничто не помешает, теперь у него был доступ к бесконечным возможностям. Мужчина, сидевший во главе трибуны докторов наук, встал. Он развернул тяжелый пергамент и торжественно зачитал студенческую клятву, лишь на доли секунд отрывая свой взгляд от текста и пристально всматриваясь в одухотворенные глаза своих будущих коллег. Педель поднялся со своего кресла и вышел вперед, склоняя скипетр. Чимин инстинктивно поднялся вслед за толпой. Один за другим студенты выходили вперед, продвигаясь все ближе и ближе к Чимину. И вот настала его очередь. Ноги дрожали. В глазах слепло от света и головокружения. Аромат жженых свеч, смешанный с кислым зловоньем волненья проникал в нос даже сквозь вату. Чимин слышал каждый свой шаг, каждый стук сердца, не замечая ничего вокруг, кроме металлического блеска своей единственной в жизни цели. Приподняв взмокшую ладонь, он сложил пальцы двоеперстием, с трепетом касаясь реликвии. Вздох, шелест мантии и поклон. Грудь распирало в неверии, он сделал это, у него получилось. Чимин не смог сдержать слез, подходя к декану и пожимая его сухую жилистую руку. Он был так взволнован, что едва смог выдавить из себя тихое «клянусь», прежде чем отвесить финальный поклон. Пак не помнил остаток имматрикуляции. Не помнил и как раздавал сдержанные улыбки и обещания хорошо потрудиться. Стоило только процессии в мантиях скрыться за дальними дверьми, как он пулей сорвался прочь. При всей одухотворенной радости, Чимин не мог избавиться от навязчивой головной боли и страха разоблачения. Когда эмоции перестали брать верх над его здравым смыслом, он с ужасом взглянул на свое отражение в окне. Набитые пухом подкладки на плечах съехали вниз, сидя до ужаса неестественно. Его спасало только то, что почти все его тело было скрыто полами мантии. Нужно было возвращаться домой и как можно скорее. Возможно, в нем говорила поджавшая в страхе хвост омега, но возможность разоблачения пугала его больше смерти. Приведись кому узнать страшную правду, как он и все скрывавшие его близкие люди понесут наказание, что уж говорить о чести опороченной навсегда фамилии. Повозка неслась по подмерзшим к осени дорогам, а лошади стучали копытами по мостовой брусчатке. Теперь он мог расслабиться, ведь скоро он доберется до своего дома, самого безопасного, укромного уголка, в котором не будет всей той отвратительной какофонии мускусных запахов. Мерное покачивание успокаивало и наводило сонливость. Он только сейчас почувствовал всю ту усталость, что накопилась в нем за последние дни. Он проживал их без остатка, забываясь в бесконечной бюрократической волоките, но теперь все было закончено и ему просто нестерпимо хотелось тепла и заботы, которую он не получал с добрую неделю, вынужденный постоянно находиться на виду у общественности. Устало вздохнув, Чимин ступил с подножки на каменистую тропинку, ведущую к его излюбленному особняку. Долгое время тот служил его личной темницей, но теперь, став полноправным хозяином, он мог приказать навсегда распахнуть все ставни, зная, что его тайну надежно спрячут за собой густые кроны деревьев, что никогда не станут глухой непроглядной стеной. — С возвращением, Господин, — мужчина всегда возникал за Чимином, словно его вторая тень. Блаженная улыбка сама собой украсила полные вишневые губы. Теперь ему ничто не угрожало. Он со спокойной душой, нисколько не смущаясь сторонних взглядов, вытащил из носа промокшие комки ваты, наконец-то позволяя себе наполнить грудь морозным, прелым запахом подгнивавших желтых листьев. — Слава Богу я добрался до дома, — Чимин пока не позволял себе расслабленно сгорбить спину, зная, что противная кухарка наверняка до сих пор подглядывает за ними из окна. — Вы хотели бы принять теплую ванну? — низкий бархатный голос сладкой патокой лился в омежьи уши. — Да, было бы неплохо, Намджун.