when he was fifteen

7 апреля 1946 год Тэхен медленно стягивает с переносицы очки и задумчиво касается теплым кончиком своей нижней губы. Он, точно тюремный надзиратель, осматривает мальчишку, беспардонно влетевшего в кабинет прямо посреди урока. Юноша, лет пятнадцати, пытается прикрыть свою мятую белую рубашку серым пиджаком, игнорируя задравшийся на плечо галстук и разгулявшиеся чернявые волосы. Мальчишка стоит в проходе, смотря на преподавателя так, будто бы от урока не прошло уже тридцать минут, будто опоздание — это одно из школьных правил, и он, Чонгук, очень старается его соблюдать. Мужчина кидает толстый потрепанный учебник литературы на свой древесный темный стол, вводя кабинет в молчание. Тэхен натягивает свои круглые линзы обратно, делающие его взгляд еще строже, и скрещивает руки на груди, готовясь выслушивать оправдания. В классе — гробовая тишина, от бурного обсуждения поэзии не осталось ни следа. Опустившие головы ученики тихо перешептываются, и Тэхен отчетливо улавливает с первой парты что-то про Чонгука и жестко влип. Действительно. Учитель Ким терпеть не может всего лишь одну вещь в мире и это опоздания. Лучи утреннего солнца гуляют по кабинету, выдавая сгустки скопившейся в воздухе пыли, и робко касаются бледного острого лица, на котором Тэхен улавливает свежие царапины и раскрасневшиеся костяшки, которые юноша даже не пытается спрятать, по-деловому закинув квадратную сумку себе на плечо. — Чон Чонгук собственной персоной, — наконец говорит Тэхен, краем глаза заглянув в классный журнал. Черноволосый коротко кивает головой, чавкая жвачкой, и переводит взгляд на Чимина, сидящего прямо у большого окна. Тот буквально сдерживается, чтобы не лопнуть от смеха, прикрывая рот открытым учебником литературы, пахнущий старой библиотекой и типографной краской; Чонгук закатывает глаза, лопая пузырь, и мысленно обещает расправиться с ним после уроков. — Скажешь нам что-нибудь? — Тэхен засовывает руки в карманы узких серых брюк, и все остальные поворачиваются назад, словно стадо баранов уставившись на своего одноклассника. Чонгук хмурит свои черные густые брови, плечом опираясь о дверной косяк, и поднимает взгляд на учителя. — Здрасте, — продолжая вызывающе чавкать, выдает мальчишка. Наглости ему не занимать. Тэхен приподнимает одну бровь и наклоняет голову чуть вниз, из-под очков посмотрев на Чонгука, который действительно больше ничего не собирается говорить, подтвердив это скрещиванием своих рук и мучительным вздохом. Класс начинает хихикать, на что Тэхен демонстративно прочищает горло и делает медленные шаги между первым и вторым рядом. Чонгук даже не шевелится, без доли стеснения языком топчась в кровоточащем уголке губ, который в этот раз саднит сильнее обычного. — Думаешь, стихотворения Ли Гю Бо — пустяки? Чонгук хмыкает в сторону, прерывая зрительный контакт с учителем, пока Тэхен все больше и больше сокращает расстояние между ними. Его голос тверд и спокоен, ни один мускул лица не дрогнул, а Чонгука это более, чем не устраивает. Он сует руки в карманы своих синих брюк и смело поднимает взгляд. — Не вижу смысла учить бред, написанный конченным алкоголиком, — фыркает мальчишка, продолжая смотреть на каменное лицо преподавателя, на что остальные снова начинают шептаться, а Чимин и вовсе крутит пальцем у виска, дескать, лучше замолчать сейчас, пока не поздно, пока он еще не перешел границы дозволенного, как делает это с другими учителями. Тэхену двадцать два, и он откровенно не понимает нынешнюю молодежь. Он и не собирается понимать и принимать до тех пор, пока дело касается литературы. Пока стрелка часов не пробьет ровно сорок пять минут, здесь каждый будет соблюдать исключительно его правила. Только Чонгук, кажется, давно придумал свои и какой-то новый учитель, пришедший сюда на пару месяцев, ему не закон. Тэхен тихо хмыкает, опираясь ладонью о близстоящую парту и демонстративно разглядывает новенький пластырь на щеке, который Чонгук, вероятно, отрыл на дне своего рюкзака по дороге на урок. — Лучше быть конченным алкоголиком и творить, чем просто быть конченным алкоголиком, я прав? Чонгук смотрит исподлобья своими черными стеклянными глазами и впервые его острый язык притупляется. Тот же учитель Чон давно бы швырнул в него и так еле живой учебник физики и с криками вытолкнул за дверь, грозясь вызвать мать в школу. Если бы только он знал, насколько плевать она хотела на эту школу, на директора Мина, каждый день грозящим отчислением, точно так же, как и плевал Чонгук, он бы давно сдался. — Опоздаешь в следующий раз — оставлю после уроков и дам целый сборник по древней литературе, — Чонгук возобновляет чавканье уже безвкусной жвачки и незаинтересованно переводит взгляд на шкаф с пыльными книгами, — одна минута опоздания ровняется одному стиху, все понятно? И это касается не только Чонгука, — повышает голос Тэхен и кивает чуть в сторону, таким образом разрешая мальчишке занять свое место с условием, что тот немедленно выплюнет изо рта все лишнее. Чонгук недовольно бухается на стул, прилепив жвачку под парту, и внимательным взглядом провожает длинную спину учителя Кима, пропуская мимо ушей все, что говорит ему Чимин, подталкивая локтем в бок. Осанка учителя ровная и строгая, будто он все эти свои книжки день и ночь носит на голове, боясь лишний раз опустить плечи и уронить «бесценные труды» хрен знает кого. Красивые длинные пальцы по новой разворачивают сборник произведений Ли Гю Бо, и он, поправив очки, продолжает выразительное чтение с того места, где остановился. На доске белым мелом идеально ровно написано «Ким Тэхен. Учитель литературы и корейского языка». Коротко о себе, с трепетом о литературе. Чонгук узнаёт его таким. Таким он его и запомнит.

***

19 декабря 1946 год Чонгук вздрагивает и болезненно морщится, когда чужая костлявая коленка с силой ударяет по животу. Земля успешно уходит из-под ног, но двое здоровых парней держат Чонгука сзади, болезненно скрутив руки. Первые капли крови, скатившиеся с подбородка, падают на белое полотно снега; Чонгук стискивает челюсти, пропуская мимо ушей все то, что ему говорят сверху и слизывает остатки со своих потресканных губ. — Знай. Свое. Место, — высокий парень, скинув рюкзак на землю, хватает в кулак черные смольные волосы Чонгука, резко поднимая его голову. — Ты и твой дружок возомнили о себе слишком много, — чонгуков взгляд огненный, пронзающий насквозь, полный ненависти и желания запинать до смерти прямо на этом белом девственном снегу, — с каких пор ты, Чон Чонгук, стал за кого-то заступаться? Парень сжимает своими пальцами жесткие волосы прямо у корней, заглядывая в черные глаза, и мерзко ухмыляется, склонив голову набок. — Или ты что, сделал его своей девчонкой? Троица гадко посмеивается, а Чонгук раздувает ноздри, словно подцепивший бешенство бык, и сжимает окровавленные кулаки, не отрывая яростного взгляда от парня напротив. — Или он тебя своей? Чонгук шмыгает носом, собирая все содержимое во рту, и плюет в лицо напротив, заставив мальчишку заткнуться. В сумраке повисает недолгое молчание; Чонгук с оскалом наблюдает за тем, как его оппонент рукавом пальто медленно вытирает слюну вперемешку с кровью, соплями и брыкается еще раз, но все попытки взять верх безуспешны. В следующую секунду по его лицу с размахом проходятся каменные костяшки, и едва светящий уличный фонарь почти меркнет в глазах. Чонгук не произносит ни звука, все еще стараясь держать голову наравне с парнем из параллельного класса; его бесящие черты лица теряются где-то в прострации, а холодные пальцы, грубо обхватившие чонгуковы щеки с двух сторон, почти не чувствуются на застывшей от холода коже. — Эй, вы! Хулиганы поворачивают головы и видят вдалеке высокий стройный силуэт, который стремительно направляется к ним. — Сваливаем. Быстро! Чонгука швыряют на снег, на ходу подбирают свои рюкзаки с земли, без оглядки срываясь с места и натягивая шарфы посильнее, боясь засветить лицо. Чонгук, держась ладонью за ребро, привстает на локти и колени, слушая отдаленный мужской голос, который так отчаянно и обеспокоенно зовет его по имени, словно он находится на грани жизни и смерти. Для него, Чонгука, подобное мероприятие — обычное дело. Только почему-то именно сейчас, когда к нему бегут на помощь и так отчаянно вторят имя, больнее в тысячи раз. В поле зрения появляется чья-то брошенная сумка, а чужие теплые руки помогают присесть на колени. Чонгук резко дергает плечами, отпихивая от себя учителя, которого он узнал по голосу еще с самых первых секунд. Тэхен не боится сидеть в своих дорогих брюках на этом перепачканном в крови снегу, не боится замарать себя хоть с ног до головы и ему плевать на острые шипы, которые не позволяет повернуть к себе лицом; Чонгук не слабак, унесет свои шрамы и гематомы с собой в могилу и не позволит, чтобы кто-то видел его таким. Искалеченным. — Оставьте меня, — хрипит мальчишка, пряча лицо в своих коленях, лишь бы спрятаться от того, кому он меньше всего хотел показать себя с другой стороны. — Не строй из себя героя. Мы не в романе. Чонгук шмыгает носом и собирает остатки крови во рту, сплевывая перед собой, пока Тэхен активно роется в своей сумке, бубня себе под нос что-то про платок и как хорошо, что его прихватили с собой. Мальчишка не слышит ничего, кроме завывающего ветра, забивающего уши; он пальцами сгребает горсть снега и, без толики боли, грубо прикладывает к открывшейся кровоточащей ране на щеке, полной грудью вдыхая морозный воздух. — Говори имена, — приказным тоном просит Тэхен, насильно поворачивая Чонгука за подбородок и прикладывая теплую ткань к ране, не поднимая своих стеклянных глаз, которые немного запотевают при каждом его выдохе. — Очередные вымогатели, — мальчишка недовольно хмурит брови на действия учителя, но не брыкается, вытирая рукавом рубашки, торчащим из-под пальто, остатки крови под носом. — На них была школьная форма, Чонгук. Чонгук молчит и вдруг болезненно скалится, пятясь назад, когда Тэхен переходит к его разбитой губе, замотав немного снега в окровавленный кусочек ткани. Мальчишка молчит, потупив взгляд, а Тэхен тяжело вздыхает и, когда платок становится бесполезным, безразлично пихает в карман своего пальто. Он хмурит брови и готовится к чтению нотаций, которые мальчишка терпеть не может, но вместо этого в удивлении замирает. В его больших теплых объятиях — дрожащий Чонгук, отчаянно хватающийся пальцами за черное пальто, как будто умоляя остаться здесь, с ним, навечно, желает, чтобы время замерло и только они — под желтым уличным фонарем и кружащим снегом, медленно таящим на волосах. — Не бери на себя слишком много, ты все еще ребенок, — учитель Ким пытается отстранить от себя Чонгука, чтобы вытереть пальцами слезы с его впалых щек, но тот не позволяет. Чон такого позора точно не переживет, никто и никогда не видел этих жалких слез, которые он хочет разодрать прямо у себя на щеках, чтобы не позволить их себе в следующий раз. И Тэхен тоже не увидит, максимум — прочувствует. Чонгук роняет горячие слезы на тэхеново плечо, а тот прижимает так сильно, что чужая боль постепенно залезает под его кожу. Чонгуку стыдно, и он хочет, чтобы теперь года летели быстрее, чтобы Тэхен поскорее забыл его такого и больше никогда не вспоминал. Но Тэхен не забудет. Под сердцем навечно сохранит. Сорок шестой год. Зима. Другой Чонгук и все такой же Тэхен. Здесь начинается точка отсчета. 27 декабря 1947 год — Когда ты, устав от меня, уйдешь, молча тебя отпущу, — Чонгук тяжело вздыхает и поднимает глаза к потолку, придерживая пальцами там, где написан стих, который он мусолит уже второй час в кабинете литературы. Он замолкает, нервно сжав губы, на что Тэхен, не отрываясь от заполнения журнала, тихо шепчет: — В горах Яксан, что в уезде Ёнбён, — подсказывает он, задумчиво играясь ручкой в своих пальцах. — В горах Яксан, что в уезде Ёнбён, охапку азалий нарву — разбросать на твоем пути, — повторяет Чонгук с чувством и расстановкой, постукивая туфлей по деревянному полу и жмурясь, в попытках вспомнить строчки далее. Пушистый снег ложится на землю, превращая сад, расположенный за школой, в ту волшебную вселенную из стихотворений, о которой Чонгук никогда раньше не догадывался, пока Ким Тэхен не прописал здесь новые правила. Для Чонгука — зима как зима. Ну посыплет мелкий снежок — и что? Он ее презирает. Кому вообще могут нравиться метели, холод, скользкие дороги и долгие темные вечера? Конец декабря Чонгуку особенно противен. Люди как с ума посходили, все куда-то торопятся, бегут, в магазинах скапливаются толпы людей на новогодние скидки, и Чонгук откровенно этого не понимает. Прошел еще один год — дальше что? Это не какое-то сверхсобытие, это всего лишь время, которое сочится сквозь пальцы, словно песок, которое не вернуть, о котором стоит лишь жалеть и держать крепче, а не радостно прощаться с ним за стопкой соджу. В хрустальной настольной лампе, стоящей на столе учителя Кима, покачивается мелкое пламя, борясь с завывающей метелью, отблески которой едва просачиваются в щели деревянных окон. Чонгук мучительно вздыхает и аккуратно приоткрывает учебник, наивно полагая, что учитель Ким этого не замечает. — Устилающие путь цветы легка, уходя, притопчешь, — с чувством повышает голос мальчишка, будто действительно своими силами вспомнив продолжение, на что Тэхен тихо усмехается, поднимая светлые глаза на Чонгука. — Когда ты, устав от меня, уйдешь, как бы ни было больно, не расплачусь вослед. Чонгук облегченно выдыхает, отодвинув от себя толстый измусоленный им же лично учебник, и победоносно поднимает руки вверх. — Браво, — Тэхен, поправив черное пальто на своих плечах, тихо хлопает в ладоши, — это лучшее исполнение Ким Соволя в моей жизни. Тэхен, скорее всего, говорит это с большой иронией, по привычке поправляя свои круглые очки точенными пальцами, но Чонгук все равно смущенно спускает рукава белой рубашки на жилистые предплечья, поднимая свои вороньи глаза. Пламя нежно ложится на его мягкие черты лица, отражаясь в очках, без которых, Чонгук успел заметить, Тэхен выглядит намного привлекательнее. Ему всего двадцать три, а в этом своем сером строгом жилете на пуговицах, официальных брюках и громоздких очках выглядит на все тридцать. Наверное так, как подобает учителю. Чонгук соврет, если скажет, что этот костюм ему ни к лицу. Этот жилет идеально подчеркивает его красивую талию, которую, Чонгуку кажется, он смог бы обхватить всего лишь обеими ладонями. Тэхену идет даже это черное скучное пальто, которое Чонгук особенно сильно ненавидит. Оно скрывает красивую фигуру, его мужественные плечи и острые ключицы, на которые невозможно не смотреть вместо того, чтобы слушать про биографию Ли Санхва. Чонгуку это все еще не интересно. Он все еще не любитель поэзии. — Мой воспитательный метод впервые дал сбой, — учитель складывает локти на столе, из-под линз расслабленно посмотрев на Чонгука. — Какое по счету это было стихотворение? Чон скребет ногтем по столу, опустив туда взгляд, и загадочно пожимает плечами. — Ладно, можешь идти. Повеселись на каникулах. Чонгук слабо кивает головой и подбирает свою сумку с соседнего стула, по привычке закидывая на плечо. Тэхен что-то шумно черкает ручкой в тетради, и Чонгук останавливается около входной двери, сжимая ручку. Он оглядывается на своего учителя, одиноко сидящего в этом пустом темном кабинете, и желание уходить сводится к нулю. — Увидимся в следующем году, — тихо говорит мальчишка, надеясь, что преграда в виде шести парт помешают его словам коснуться Тэхена. У Чонгука появляется навязчивое желание выучить все стихи мира, только лишь бы сидеть напротив Тэхена, смотреть на его мягкие черты лица и слушать глубокий голос, подсказывающий строчку за строчкой. — Увидимся, Чонгук, — тихо шепчет себе под нос Тэхен, когда Чонгук медленно закрывает скрипящую дверь кабинета с той стороны.

***

4 апреля 1948 года Чонгук черкает спичкой о коробок и, пряча в ладонях маленькое пламя, подносит к сигарете. Он умело делает глубокую затяжку, прикрывая глаза, и стукается затылком о бетонную стену, расслабляясь. Теплый ветер сгоняет с его потертых кроссовок остывший пепел; по ощущениям примерно седьмой час, солнце начинает уходить за горизонт и оставляет последние отблески, раскрашивая небо в нежно-розовый. Чонгук приоткрывает глаза, снова поднося сигарету к губам, и вслушивается в крики, доносящиеся со стадиона. Парни гоняют футбольный мяч вот уже трети час подряд, заставляя Чонгука завистливо нахмурить брови. Он обязательно спросит у Чимина, кто кому надрал зад, когда закончит драить толчки. Учитель Чон, чтоб его черти побрали. — Спорт — жизнь, курение — убивает. Так почему ты все еще стоишь здесь? — Чонгук тут же тушуется, стирая полувыкуренную сигарету о стенку, когда учитель Ким, вальяжно засунув руки в брюки, появляется из-за угла. Тэхен тихо посмеивается, наблюдая за тем, как Чонгук тщетно пытается затоптать сигарету и выкурить остатки дыма в сторону. Он прочищает горло и кивает головой в знак приветствия, робко засовывая руки в карманы. Учитель Ким незамысловато улыбается и смотрит в сторону стадиона, чуть слышно вздыхая. — Это был первый и последний раз, — оправдывается Чонгук, хотя Тэхен его не просил. — Не говорите отчиму. Пожалуйста. Чонгук тупит взгляд, скрестив руки за спиной, и, когда учитель достает что-то из кармана, с интересом косится в сторону. Тэхен беспардонно вытаскивает красную японскую пачку сигарет, медленно выуживая одну и просовывая между своих губ. Он хмурится и хлопает по карманам жилетки и затем брюк, подняв разочарованный взгляд на Чонгука. — Прикурить есть? Кажется, я забыл зажигалку в сумке. Чонгук растерянно смотрит на учителя, зажавшего между своих пальцев фильтр, и тот на повисшее молчание вздергивает бровь. Мальчишка отвисает, кивая головой, и, подойдя ближе, черкает последней спичкой о коробок, поднося ту к сигарете. Тэхен втягивает щеки, большим пальцем поправив очки к переносице, и коротко кивает, мол, хорош. Он встает рядом, облокачиваясь о стену, и так же устремляет взгляд за горизонт, который, Чонгук замечает, по-красивому отражается в его круглых линзах. — Цвет облаков прекрасен, говорят, но иногда и он бывает черен, — тихо начинает учитель, и Чонгук с первых слов понимает, что тот вновь бредит строчками из стихотворений. Чонгук бы тоже хотел так страстно что-то или кого-то любить. — Как там дальше? Мальчишка усмехается, облизывая потресканные губы, и поднимает глаза наверх, вполголоса отвечая: — Чист голос ветра, люди говорят, но голос тот нередко замолкает, — на удивление обоих продолжает он. Тэхен лениво поворачивает голову, смотря на точеный повзрослевший профиль и черные, внезапно нахмурившиеся брови. — Что с щекой? Чонгук слегка морщится, как будто вспомнив о той боли, которая совсем недавно утихла только с помощью ледяной воды и похлопываниям ладони, чтобы разогнать кровь. Он касается пальцами челюсти, как будто немного вправив ее, на что Тэхен неотрывно смотрит, стряхивая пепел под ноги. — У учителя Чона тяжелая рука. — За что же? — Я назвал его старым хреном. Тэхен глубоко и завораживающе смеется, устремляя взгляд на мелкие бегающие фигуры, и Чонгук с удивлением смотрит в его сторону, убиваясь о красивую улыбку, которую ему раньше не доводилось видеть. Чонгук не боится быть откровенным только с ним. Тэхен, кажется, тоже. — Ты погорячился, ему всего лишь тридцать. Чонгук хмыкает, опуская взгляд в пол, и ему дико нравится то, что учитель Ким не исправляет его в слове «хрен». — Кури. Воздержание вреднее, — учитель выдыхает струю дыма в сторону от Чонгука, будто он ребенок, ни разу не пробовавший пригубить. — Тебе семнадцать. Этим все сказано. Чонгук в который раз убеждается, что учитель Ким его понимает, как никто другой. Он позволяет делать ошибки, позволяет Чонгуку быть собой в отличие от других учителей и даже семьи, которые лезут из кожи вон, чтобы выбить из него всю дурь. «Когда придет время, вы много чего осознаете и поймете, а пока позвольте себе ошибаться» Учитель Ким часто говорит это на уроках, и Чонгук только сейчас начинает понимать тот глубокий посыл, который он пытался донести. Тэхен Чонгука понимает и принимает. Этого буйного мальчишку, штормом сносящим все на пути, выставляющим рога, выпускающим когти и не знающим меры. Рукоприкладство — это нормальная процедура, но так Чонгук отращивает себе колючие шипы, от которых будет очень трудно избавиться. Тэхен их каким-то образом обходит, не ранясь, и Чонгук все еще не понимает, почему он становится исключением. Учитель Ким стал для него исключением еще тогда, в сорок шестом году. До конца жизни им и останется.

***

31 декабря 1948 год — Черт, надо же было забыть перчатки, — Тэхен ускоряет шаг, чуть ли не бежит, змеей обходя людей, медленно прогуливающихся по горящему в преддверии праздника Сеулу. Коробка подпрыгивает в его покрасневших руках, которые, кажется, вот-вот отвалятся. На улице минус двадцать, глубокий темный вечер, а Тэхен, погрязший в своей работе, совсем забыл про существование Нового Года. Он отчаянно пытается спрятать покрасневший нос в теплом шарфе, который подарил ему Хосок в прошлом году, не в силах смотреть, как Тэхен шмыгает по улице с открытой шеей и потом долгими неделями не может избавиться от кашля. Хосок — неплохой парень, очень чуткий и заботливый, только сейчас проносится в голове Тэхена, но это никак не помогает ему согреть свои онемевшие пальцы. — Твою мать, смотри, куда прешь, баран, — Тэхен, задев прохожего, шарахается немного в сторону и, обернувшись, уже открывает рот, чтобы извиниться. Тэхен замедляет шаг, когда пара черных глаз с удивлением и неловкостью смотрит на него так, будто ровно секунду назад наступил конец света. Чонгук придерживает шапку рукой от поднявшегося ветра и, плечами расталкивая людей, спешит к учителю, на ходу придумав кучу извинений, на которые ему вряд ли хватит сил. Чонгук не умеет, даже выдавить жалкое «извините» ему не под силу. Тэхен это, кажется, понимает. — Идешь за покупками? Поздно, однако. Все прилавки почти пустые, — первое, что бросает Тэхен, смотря на поджавшего губы от своих ругательств Чонгука, нервно переминающегося с ноги на ногу. Будто Тэхен не в курсе, какой «богатой» лексикой владеет Чонгук, будто он не слышал его разговоры под окном своего кабинета, где они с одноклассниками устроили свою личную курилку. Тэхен и сам туда частенько заглядывает, пока в округе никого нет. Вид просто изумительный, а под дымок так вообще сказка. Чонгук с легким удивлением смотрит в глаза Тэхена, который приподнимает одну бровь, откровенно не понимая такой реакции. — Ваши очки. Тэхен ухмыляется в свой шерстяной шарф, разглядывая новые гематомы на лице мальчишки, которые он отчаянно старается прикрывать шапкой, и отчего-то становится тошно. — Расскажу, если поможешь мне донести это до дома, иначе директору Мину придется искать нового учителя, — Чонгук активно кивает и забирает тяжелую коробку в свои руки, которые оказываются такими же голыми, как и тэхеновы. — Можете не переживать, моим рукам ничего не страшно, — говорит Чонгук, стоит Тэхену снова ухватиться за несчастную коробку и потянуть назад. Чонгук коротко улыбается и по-собственнически прижимает ее к груди, вырываясь вперед быстрым шагом, чтобы Тэхен, смотрящий на его широкую спину, поторопился тоже. Он запахивает расстегнутое пальто и, засунув руки в карманы, бежит следом, сравниваясь плечами и говоря искреннее «спасибо». За помощь или за составленную компанию — он сам пока не знает. Сегодня Сеул по-настоящему сказочен.

***

Чонгук с детским любопытством раскрывает коробку и произносит беззвучное «вау», увидев поблескивающие на свету елочные игрушки. Тэхен выключает чайник и с легкой улыбкой поворачивается назад, из-за плеча посматривая на мальчишку, разглядывающего небольшую по размерам снежинку. Он двигается на край дивана и тянется к средней величины искусственной елке, насаживая на пушистую веточку игрушку. В небольшой уютной квартире тихо играет пластинка с записью Чхунхян — единственная композиция в квартире Тэхена. Сейчас достать пластинки крайне сложно, лимитированные коллекции в их время доступны далеко не всем — Тэхен и не любитель. Иногда не помешает чей-то посторонний голос в этих глухих стенах; Ким ненавидит сюда возвращаться. Эта квартира пропитана молчанием. Оно до боли оглушает. — Нравится? — Тэхен тепло улыбается и аккуратно ставит две чашки чая на небольшой столик, присаживаясь рядом. Он натягивает горло свитера прямо к подбородку, пряча между ляжек еще не отошедшие пальцы. Чонгук едва кивает, закатывая рукава белой хлопковой кофты выше, будто украшение елки — супер сложное и важное дело. Сейчас, рядом с Тэхеном, так оно и есть. — Никогда этого не делал. Ощущения странные. Чонгук не любил Новый Год, пока не стукнул тысяча девятьсот сорок девятый. — Почему ты не любишь литературу? — невзначай спрашивает Тэхен, как будто все эти годы его мучил только этот вопрос. Чонгук усмехается себе под нос, вешая ангелочка сверху, и оглядывается на своего учителя, устало утроившего голову на спинке дивана. Его черные кудрявые волосы неаккуратно лезут в глаза, завораживая Чонгука, который, кажется, уже успел забыть вопрос, как и на всех уроках литературы. Тэхен вопросительно приподнимает брови, когда молчание переходит в неловкую паузу, Чонгук себя одергивает, отворачиваясь и между делом заглядывая в коробку снова. — Душевная ерунда не для меня. Тэхен фыркает, явно забыв про то, какое каждый из них место занимает в жизни, и просто представляет, что они давние друзья, решившие встретиться спустя много лет. — Ты только что назвал мой предмет ерундой? Чонгук улыбается, стараясь скрыть это, но Тэхен чувствует, скрещивая красные от холода руки на груди. — Я лишь имел в виду, что литература — не мое. Сколько бы я ни выучил стихотворений, никогда не проникнусь тем, что писал человек, которого я знать не знаю. Поэзия — мечтания и выдумка. Люди придают ей слишком большое значение. — Ну да, конечно, ты ведь у нас физик и математик в одном флаконе. Ты знал, что учитель Чон за спиной тебя даже хвалит. Говорит, что ты далеко не глупый, но такой раздолбай, — Чонгук отвлекается от круглого синего шарика, посмотрев из-за плеча на Тэхена так, будто это для него новость. — Смотришь так, будто он никогда не говорил тебе, что ты раздолбай. — Такого он мне не говорил. В основном я слышу от него что-то намного хуже. Боюсь, вы таких слов даже не знаете. Тэхен глубоко смеется, и Чонгук зарабатывает мурашки, окатившие его с пяток до самой макушки. — Это самая красивая елка, которую я когда-либо видел, — тихо произносит Тэхен и подносит руки к своим губам, старательно обдавая горячим воздухом. Чонгук сдержанно улыбается и ставит чашку на столик, довольствуясь сладким привкусом, который он давным давно успел позабыть. — Врете. Тэхен сталкивается с черными глазами Чонгука, который смотрит пристально, как будто про себя обдумывая то, что он собирается сделать далее. Когда этот мальчишка успел стать для него, Тэхена, таким хрупким и нежным? Он все еще с задумчивой улыбкой вспоминает их первую встречу, с какой дерзостью его встретил Чонгук, каким неусидчивым и грубым он был, буквально плевался ядом в каждого, кто к нему приблизится. Словно дикий зверь, не видавший человеческой ласки. Тэхен ни в коем случае не пытался его приручить — он начал ластиться сам. — Можно? — Тэхен вопросительно приоткрывает губы, как будто не понимая, и только когда Чонгук тянется к его руке, а затем второй, сгребая в своих широких ладонях, с непониманием опускает туда взгляд. — Человеческое тепло исцеляет. Тэхен молчит, смотря на избитые костяшки Чонгука, и ему действительно кажется, что эти искалеченные руки — самое теплое место в мире. — О, как поэтично, — тихо посмеивается Тэхен, поднимая теплый взгляд. Чонгук не смотрит в ответ, опустив глаза на длинные пальцы учителя, которые точно были созданы для того, чтобы их оберегали — Простая физика, — Тэхен ему не верит. Так наступает 1950 год.