when he was fifteen

Тэхен смотрит на опустевший школьный двор, погрязший в легких сумерках, и тихо откашливается от терпкого табака, залезшего в ноздри, нервно почесывая нижнюю губу. На часах — восемь вечера, в кабинете — тихо, лишь размеренный стук туфель, раздающийся за спиной по деревянному полу, выдает чужое присутствие. — Иди домой. Крепкая грудь сливается с тэхеновой спиной, ухо — горит от шепота, бреда сумасшедшего, который он старается игнорировать. Широкие ладони лианами заползают под жилетку и ловко расстегивают пуговицы, на что Тэхен хрипит, с упреком для себя прикрывая глаза. Сейчас он полон противоречий. — Да ладно тебе, — сухие губы мажут по тонкой ушной раковине, легкая насмешка — давно въелась в кожу. — Сколько времени прошло? Месяц? Два? Я скучаю. Тэхен насильно выпутывается из широких объятий и под недовольный вздох направляется к столу, задумчиво вжав горящий окурок в пепельницу. — Что с тобой в последнее время? — Хосок на секунду сдается и упирается бедрами в учительский стол, скрестив руки на груди. — Только не говори мне, что ты запал на кого-то еще. Это разобьет мне сердце, — серьезным тоном говорит мужчина, внимательно смотря за реакцией Тэхена, который после услышанного привычно задирает съехавшие очки на переносицу. Нервничает. — Кто тебе поверит. Чон задумчиво хмыкает, пятерней зачесывая каштановые волосы с глаз, и упирается ладонями в древесный стол, проходясь по стройной фигуре нетерпеливым взглядом. Его расстегнутые верхние пуговицы на этой черной атласной рубашке всегда манили Тэхена, он это не скрывает, но почему-то сейчас, даже в такой интимной обстановке, его мысли забиты совершенно не Хосоком, от которого еще недавно у Тэхена кружило голову, словно он — тот самый, с которым с начала и до самого конца. Кажется, изменилось многое. Хосок настойчиво подходит сзади, укладывая крепкие руки на бедра, скрытые под плотной тканью черных брюк, и медленно тянет назад, нежно укладывая подбородок на широкое плечо, как делают самые настоящие влюбленные, как они, Тэхену казалось, делали раньше. Он аккуратно касается сухими губами основания шеи, длинными пальцами оттягивая воротник белой рубашки, выцеловывает так, как впервые — долго, терпко, отдавая все свое тепло; кончиком холодного носа медленно ведет вверх, останавливаясь около уха, игриво прикусывает мочку, как делают с теми, кого страшно любишь и хочешь нагло поглотить. — Ненавижу тебя, — звучит со стороны Тэхена. Хосок самодовольно ухмыляется, будто это комплимент, и заглядывает в глубину светлых глаз, улавливая едва заметный огонек страсти. С каждым разом его все труднее разглядеть, хотя раньше Хосок мог эту страсть уловить даже во мраке своей спальни, когда Тэхен слезно звал его по имени, прося не останавливаться, когда он брал хосоково лицо в свои ладони, отдавая ему всю свою любовь и сердце — кусочек за кусочком. Когда Тэхен сказал, что Хосок — его первый и единственный, в его глазах горело целое пламя. И Хосок не понимает, в какой момент это изменилось. Тэхен резко толкает от себя мужчину, подбирая со стола очки и судорожно натягивая на себя, болванчиком уставившись в дверной проем. Чон не сразу понимает, в чем дело, пока не поворачивается, окинув непрошенного гостя хмурым взглядом. Обворожительная улыбка мальчишки, которой научил его Тэхен, которая так сильно ему идет, медленно сползает с лица, когда он переводит взгляд с мужчины на учителя Чона, спокойно застегивающим верхние пуговицы рубашки, будто показывая, что да, это то, о чем ты подумал, Чонгук. У мальчишки в руках едва живой сборник стихотворений, который он одолжил у своего учителя три месяца назад, чтобы подготовиться к финальным экзаменам. Он знатно истрепался, отсыревшая обложка порвалась в конец; Чонгук не смог оставить это просто так и бережно, с той самой чертовой любовью, о которой он наслушался на таких же чертовых уроках литературы, заклеивал страницу за страницей, как будто Тэхен собирался досконально проверять и за каждый порванный лист делать от него два шага назад. — Я хотел сказать, что, — тихо начинает Чонгук, хотя не планировал, — нашел это у себя под кроватью. Понятия не имею, как она там оказалась. Все та же деревянная тяжелая дверь с потертым номером четыре с грохотом захлопывается. — Болван, — усмехается Хосок, спокойно застегивая белоснежные запонки на своем рукаве, — так и не вернул то, что хотел, — язвит мужчина, притворно задумавшись и устремив взгляд на своего любовника. — И что у него на уме, а, милый? Или, может, кто? Тэхен приходит в себя не сразу, застыв на месте, а когда голос Хосока приводит в чувства, наспех застегивает толстые пуговицы своего жилета, которые почему-то именно сейчас не слушаются. Он грубо пихает от себя мужчину, с издевательским смешком собирающимся ему помочь. — Конечно, беги за ним. — Болван здесь только ты. Сколько раз я тебе говорил не подходить ко мне в стенах школы. Боже, почему ты такой? — Тэхен не отвечает на главный вопрос — Хосока это приводит в бешенство. Мужчина успевает одернуть вырвавшегося из его рук Тэхена и грубо толкнуть к близстоящей парте, придавив своим телом. Он заглядывает в большие стеклянные глаза, впервые увидев в них самый настоящий испуг, то, чего он не видел в этом взгляде, принадлежащем только ему, никогда. Тэхена как будто лишили самого дорого, то, что он искал все свои двадцать шесть лет, разорвали на мелкие куски и бросили в огонь, чтобы сгорело бесследно. Он это от Хосока тщательно скрывает, но тот — дьявол во плоти. — Да что с тобой? — с издевкой спрашивает Чон, длинными пальцами болезненно обхватив тонкую шею, но Тэхен лишь сжимает губы, с достоинством не проронив ни писка. — Тебе действительно есть дело до того, что подумает этот мальчишка? — Хосок прекрасно знает ответ, знает его уже очень давно. — Ты ничего не понимаешь, — Тэхен хватается пальцами за его черный воротник, болезненно сжав в своих пальцах, — не смей меня осуждать. — Одно я понимаю точно, — усмехается мужчина, медленно проведя большим пальцем по влажным от его же слюны губам, — такой, как он, предпочтет юбку покороче, нежели занудного мужика, не видящим ничего, кроме своих гребанных книжек и разваливающейся школьной библиотеки, в которой он почти живет. Думаешь, ты ему нужен такой? Тэхен ничего не говорит, продолжая смотреть в большие, полные ненависти и злости глаза. Он знает такого Хосока, его броские, порой необдуманные слова и колючие фразы давно перекрыли Тэхену глотку. Они все это проходил слишком много раз, чтобы позволить себе еще, упиваясь надеждой о совместном светлом будущем. Привычка Хосока сделать больно — его неотъемлемая часть. Чон давно чуял неладное, и стоило этому бестолковому мальчишке появиться на пороге кабинета, как Тэхена тут же стало ломать. Только слепой не смог бы этого заметить. Как же Хосок хотел им стать на секунду. Старший сжимает челюсти, стеклянными глазами продолжая смотреть в тэхеновы, и ему впервые больше нечего сказать человеку, с которым он нашел общий язык с самых первых секунд встречи, с которым можно было поговорить обо всем на свете и ни на секунду не сомневаться, что именно это называют судьбой. Это лучшее хосоково знакомство, лучший человек в его жизни. Но лучший — не значит твой. - — Остановись, — Тэхен сбегает по ступенькам и укладывает ладони на широкие плечи, заставляя мальчишку замедлить шаг. Чонгук больше никогда не хотел останавливаться, обещал себе идти дальше, даже если учитель Ким будет умолять его обернуться. Но ему хватило лишь одной просьбы и ничего не значащих прикосновений, чтобы покорно замереть на месте. Пожелтевшая листва шелестит под ногами, кружа из-за поднявшегося ветра, а Тэхен так и продолжает смотреть на бледное лицо мальчишки, который усердно тупит хмурый взгляд в землю. Полы его пальто играют с ветром, который нагло проскальзывает под такую же черную и очень тонкую водолазку, Тэхен не сдерживается, чтобы не запахнуть его голую грудь. Он так привык защищать его от невзгод. — Становится холоднее, — зачем-то говорит учитель, а Чонгук необдуманно делает полшага вперед из-за дернувшего воротник его пальто Тэхена. Чонгук бы пережил шершавость на коже после лютого ветра, пережил кровоточащие губы, кашель и гнойную ангину. Он пережил бы все, лишь бы не видеть сейчас перед собой Тэхена, вырвавшегося из любовных объятий Хосока. Сейчас ему кажется, что это больнее смерти. Чонгук совсем немного перерос учителя, и мужчине он с недавних пор кажется просто огромным, каким-то повзрослевшим, что ли. Ему недавно стукнуло девятнадцать, но для Тэхена — Чонгуку все еще пятнадцать. Всегда будет. Мальчишка протягивает толстую книгу, опуская глаза, лишь бы избежать зрительного контакта, лишь бы учитель не прочуял его подступившую слабость. У него это всегда получалось. — Я сдал литературу на отлично. Вы замечательный, — Чонгук забывает добавить слово «учитель», — спасибо за все. — Звучит как «прощайте». Тэхеново горло сушит, он где-то внутри себя вздрагивает от чонгуковой тихой улыбки, появившейся после его слов, и пальцами необдуманно сжимает края серого длинного шарфа, бесполезно болтающегося поверх пальто. Как будто совсем немного боится, что тот вмиг упорхнет, словно его никогда и не существовало. — Я бы никогда не смог произнести этого вслух. Тэхен отвлекается от чужого шарфа, поднимая волнительный взгляд на мальчишку, и, совсем не глядя, забирает у того протянутую книгу, пропитанную любовью и самим Чонгуком. Тэхен ею несомненно будет бредить. — Я буду вспоминать о вас как о лучшем, что было в моей жизни, — Чонгуку кажется, что он почти признается. Хотя сам пока не понимает в чем. Мальчишка делает медленные шаги назад с нежной улыбкой на лице, так, как положено при расставании с тем, кто подарил тебе весь мир, а когда отворачивается, болезненно сжимает челюсти, насильно проглатывая подступившую боль обратно. Так не должно быть. Все это — неправильно. Неправильно быть здесь и позволять себе эту минутную слабость, которая станет зависимостью. Неправильно любить и этой же любовью давиться. Все, что касается Тэхена, — неправильно. Он так хочет оглянуться, посмотреть на учителя, одиноко стоящего посреди леденящего хаоса, но боится, что рванет обратно. Так нужно. Так будет лучше для них обоих. Глупее оправдания нет. Хосок черкает спичкой, дымя сигаретой, костяшками опирается о подоконник, через окно смотрит на развернувшуюся сцену двух недоумков, не в силах признаться друг другу в том, что так сильно рвет обоих по частям. Оно и к лучшему, думает он, Чонгук — пацан, ничего не знающий о любви. Это всего лишь гормоны и до безумия красивый учитель, мелькающий перед носом вот уже четыре года. Жизнь — это череда встреч и расставаний. Все пройдет и забудется. У Кима таких, как Чонгук, будет еще десяток, Хосоку это нужно принять и позволить ему чувствовать себя привлекательным, в самом расцвете сил, нужным и любимым. Тэхен к нему, Хосоку, будет возвращаться каждый раз, он не сомневается. И все будет как прежде. Только ему все равно отчего-то неспокойно. Этот Чонгук — не такой, отличается своей собачьей преданностью и покорностью одному единственному, гавкает и шипит на остальных. Близость, длинною в четыре года, затянулась. Хосока это настораживает.

***

Юнги задумчиво хмурит брови и переворачивает газету, зажав между губ фильтр, с важным видом вычитывая последние городские сплетни. Мужчина покачивается на стуле, закинув ноги на темный древесный стол, который изготавливали на заказ именно по его дотошному образцу. Он все еще приятно отдает древесиной и успокаивает нервы, которые с каждым днем трещат по швам все сильнее в этой квартире. — Юнги-я, ну хоть ты ему скажи! Юнги поджимает губы, прикрывая глаза, и считает ровно до пяти, как ему советовал психолог на первой терапии. Он выдыхает и медленно поворачивает голову, увидев в проходе Ноен, которая, вытирая руки о кухонный фартук, проходит дальше в кабинет, вставая в позу напротив мужа. — Он даже слушать меня не хочет, — обреченно разводит руками девушка, пока мужчина спокойно выжимает остатки сигареты, после чего вытаскивает ее изо рта, с интересом разглядывая. Жаль, что притворяться глухонемым уже не катит. Девушка молча смотрит на мужчину своими глазами-бусинами, а Юнги, кажется, даже не собирается подрывать свой зад с нагретого места, все так же продолжая листать новостную газету. Ноен сжимает губы, вздув ноздри, и резко вырывает у мужчины единственное, что действительно помогает перетерпеть хаос в его проклятой жизни. Он также продолжает сидеть, подергивая носком туфли, и, с легким непониманием приподняв брови, переводит взгляд на девушку. — Сделай уже что-нибудь! Выходной коту под хвост. И все из-за этого сорванца. — Ему девятнадцать, пусть едет хоть на край света, — будничным тоном говорит Мин, потирая малость уставшие от чтения глаза, и вырывает у жены смявшиеся страницы, по новой разворачивая. Девушка кусает губы, шмыгая носом, на что мужчина хмурит брови, стараясь изо всех сил не подвергать свое психическое состояние мелкому срыву. — Он мой брат. Девушка грубо вытирает кухонным полотенцем покатившиеся слезы со своих щек, на что Юнги вымученно мычит и скидывает ноги со стола, швыряя газету на край стола. Он выходит из комнаты, игнорируя радиовестник, болтающий на всю кухню, и беспардонно распахивает дверь чужой комнаты, поймав на себе черный взбудораженный взгляд. — Выйди. Не успел Мин перейти порог комнаты своей квартиры, его тут же выпроваживают пинками под зад, которые он, по мнению Чимина, заслужил больше, чем кто-либо на всем белом свете. — Зря ты потратил свою недельную заплату на этот уродский чемодан. Он тебе не пригодится, — отрезает Юнги, спокойным взглядом смотря на Чимина, дерзко хмыкнувшего на его слова. Они ровным счетом для него ничего не значат. Как и сам Юнги. Чимин швыряет в чемодан не до конца сложенные брюки и встает в позу, приподняв брови, наблюдает за тем, как мужчина, не глядя, захлопывает дверь его комнаты прямо перед носом Ноен, как будто сейчас здесь начнется действительно мужской разговор. — Не строй из себя папашу или заботливого старшего брата, у тебя никогда не получалось. Выход там, если ты вдруг забыл, — черноволосый «любезно» указывает на дверь, добавляя короткую приторно-лукавую улыбку, но Юнги это умело игнорирует, убрав руки в карманы своих классических брюк. Чимин хмурится, отрывисто стягивая вещи с вешалок, и, комкая, одну за другой продолжает швырять в чемодан. Он давным-давно все решил, и у него нет причин здесь задерживаться. Юнги выдергивает у Чимина из рук черные кожаные перчатки, которые тот собирался запихнуть в отдельный карман сумки, и демонстративно швыряет на кровать. Юноша, нахмурив свои темные густые брови, озлобленно пыхтит — Юнги проще сделать, чем сказать. Он невзначай кидает взгляд на прикроватную тумбочку, замечая чужой паспорт и вложенный внутрь билет. В один конец. Юнги грубо отпихивает мальчишку в сторону, который, не удержав равновесие, присаживается на кровать, но успевает схватиться за белую широкую рубашку, силком потянув назад. Мужчина уже успевает стащить с тумбочки документы и начать уворачиваться от мальчишки, как от надоедливой мухи. Чимин Юнги знает, он просто разорвет его шанс на счастливую жизнь и раскидывает в разные стороны, если только не швырнет ему в лицо. Юнги не любит разговоры, он действует и иногда слишком жестоко. — Верни. Это мое. Чимин пытается опустить руку мужчины вниз, но тот, словно неживой, замер в одной позе, игнорируя мальчишку, вздувшего от злости свои ноздри. Эта его привычка — неизменна. Юнги их выучил наизусть. Он встретил Чимина, когда тому было тринадцать, и уже тогда думал, что та версия гнусного подростка — его худшая. — Париж? — Юнги с издевкой смеется, — ты что-то раскатал губу, дорогой. Чем ты будешь там зарабатывать на жизнь? Торговать своей задницей? С твоими-то оценками тебе только это и светит. — В твои обязанности входит трахать мою сестру, а не мой мозг. — Ты — никто, чтобы решать мою судьбу, так что пошел нахрен. Юнги глубоко внутри хочет младшего защитить от смерчей и бурь, которые так часто преподносит жизнь, только вот Чимин никогда этого не узнает, не узнает, какой Юнги на самом деле и что их связывает намного больше, чем они думают. И теперь, когда он сдирает кожу с мясом, у мужчины пропадает всякое желание держать этого сопляка рядом с собой. Теперь хочется так же, как и Чимину, улететь отсюда раз и навсегда. И больше никогда не возвращаться. Открывшая дверь Ноен прикладывает ладони ко рту, испуганно вздохнув, когда мальчишка ударяется спиной о древесный большой шкаф с книгами, забыв уберечь голову от нескольких, упавших на макушку с самой верхушки. Он ошарашено держится за свою щеку, по которой смачно прошлась чужая холодная ладонь, такая, будто Юнги работает на заводе и таскает железо, а не держит ручку и мел. Мужчина спорить не станет, он скорее поставит на место, только вот Чимин, кажется, подзабыл, каким способом он это делает. Подзабыл, как тот пообрезал его густые рыжие волосы в семнадцать лет, с деспотической злостью швырнув мальчишку в ванную комнату, словно Чим совершил самое страшное преступление, которое карается смертной казнью. Подзабыл, как Юнги рвал его журналы с европейскими юношами на обложке, со злостью в глазах говоря, что такое читают только пидоры. Чимин подзабыл так много, но этот удар заставил вспомнить все. Мальчишка болезненно стискивает зубы от того, насколько сильно чертовы кольца прошлись по его нежной щеке, и не шевелится еще секунд десять, разминая челюсть. В горле мельтешит адский ком, просящийся наружу, но черта с два Чимин позволит увидеть всем, что иногда и он бывает слабым. Он никогда не показывал слез, тем более Юнги, тем более из-за него самого. — Что-то с каждым разом все слабее, стареешь? Или уже? — чиминовы губы расползаются в улыбке, которая кажется треснет буквально через секунду, и Юнги прознает его настоящее нутро, только вот мальчишка лучше ляжет под поезд, чем допустит это. — Мне повторить? — губа болезненно кровоточит, Чим вытирает ее рукавом белой рубашки, приближаясь к мужчине, замеревшим на одном месте. Юнги хмурит брови на своем белом лице и полностью игнорирует писки жены, которая буквально застряла в проходе, боясь вмешаться. — Пошел, — Чимин шумно шмыгает носом, демонстративно втягивая в себя сопли вперемешку с кровью, и без сожаления сплевывает на белую рубашку мужчины, оставляя там потекшее бордовое пятно, — нахрен. — И да, ты прав, — Чимин застревает в проходе, уворачиваясь от нежных прикосновений сестры, и оборачивается, смотря прямо в глаза мужчины, — я буду до потери пульса трахаться с мужиками в каком-нибудь дешевом мотеле, но только не потому что мне нужны будут деньги, — мальчишка переводит взгляд на Ноен, поймав ее испуганный взгляд, — а еще потому, что мне это чертовски нравится. Девушка прикрывает ладошкой рот, на что Чимин хмыкает, а после ударяет его по другой щеке, но тот едва ли это чувствует. — А потом буду гореть в аду, как и мечтает твой никчемный муженек, — улыбается Чимин, а девушка видит только его окровавленные нижние десна и держится из последних сил, чтобы не разреветься ему в грудь, прося прощение непонятно за что. Мальчишка мягко целует сестру в белоснежную щечку и уходит первый, заставив ее обессиленно опереться о косяк. Мужчина нервно швыряет документы на черный чемодан, тяжело присев на кровать, и нервно почесывает подбородок, косясь на выпавший из паспорта билет. Юнги не может отпустить. Непонятно кого — себя или мальчишку. Хотя это значит одно и то же. И дело совсем не в Ноен. Он в любом случае попытался бы остановить Чимина. Свой никому ненужный смысл существования. Даже если тот ранит его в самое сердце. Даже если он говорит такие вещи. Даже если Чимин его ненавидит. Юнги захотел этого сам.

***

Хосок ежится от резкой смены температуры и тихо шмыгает носом, приветливо кивнув девушке, стоящей за деревянной стойкой. В кафе довольно шумно — на часах пять вечера — люди только-только повыскакивали с работы, собственно, как и сам Хосок, желая абстрагироваться от учеников-вампиров. Он заказывает чашку крепкого кофе и сует портфель под мышку, на ходу стягивая со своей шеи черный шарф. Его взгляд падает на отдаленный столик около окна и знакомый задумчивый профиль. Чонгук что-то внимательно выглядывает в газете. — Какая встреча, — с иронией выдает Хосок, поставив чашку на стол. Чонгук поднимает глаза, с недопонимаем наблюдая за тем, как его бывший учитель стягивает кожаные перчатки и, не отрывая своего строго и в то же время расслабленного взгляда, пихает их в карман пальто. — Свидание? Мальчишка хмыкает, стукаясь о спинку с газетой в руках, и снова опускает туда поникший взгляд. — Угадали. Поэтому, будьте добры, освободите место. Хосок делает мелкий глоток, ухмыляясь уголком губ, он прекрасно знает чонгукову манеру послать куда подальше без намека на грубость. Он этой чертой немного восхищается. Все остальные — терпеть не может. — Выбираешь, в какой университет подать заявку? — как будто ему действительно есть дело, спрашивает Хосок, кивнув на газету в руках мальчишки. Чонгук не смотрит, лишь тихо угукает. — Не буду ходить вокруг да около, — Чонгук про себя хмыкает, Хосок подсел сюда не для того, чтобы мило поболтать. — Мы оба знаем, что ты не глупый, боже, вслух это произносить труднее, — продолжает мужчина, хотя мальчишка не располагает к себе от слова совсем, — поэтому у меня есть к тебе особое предложение. Все искал с тобой встречи, великое совпадение, что ты тоже здесь. Учитель закуривает сигарету, в упор смотря на Чонгука, и лезет во внутренний карман пиджака. Хосок укладывает на столик белый конверт и медленно пододвигает его к мальчишке, заставив Чонгука поднять заинтересованный взгляд исподлобья. На конверте — золотая волнистая надпись: «Токийский Государственный Университет», которая на секунду перебивает ему воздух. О большем он не смел мечтать. — Мой знакомый профессор, — с важным видом начинает учитель, пустив струю дыма в сторону от столика, — очень большая шишка в этом заведении. Стоило мне изложить в письме, какой ты вундеркинд, он тут же дал мне обратный и, что самое главное, положительный ответ. Чонгук с недоверием косится на письмо и потом с безразличием опускает глаза обратно. — Даже не откроешь? — Мне не нужна ваша помощь, благодарю, — четко отзывается мальчишка, с интересом перелистнув газету на другую страницу. Хосок тихо посмеивается и стряхивает пепел в рядом стоящий стакан, в упор продолжая смотреть на своего бывшего ученика. — Черт, кружку с пепельницей перепутал, кажется, пора выписывать себе очки, — язвит старший без малейшего намека на сожаление. — Ничего, я все равно уже допил. Учитель Чон сердито хмурит брови, как привык делать при виде бестолковых, ничего не понимающих учеников, и опускается на железную спинку, настойчиво возвращаясь к предыдущей теме. — Билет, проживание — тебе ни о чем не нужно будет беспокоиться. Не об этом ли мечтает каждый, погрязший в дерьме? — нахально выдает мужчина, скрещивая руки на широкой груди и зажимая короткий фильтр в уголке губ, а Чонгук хмурит брови. Он терпеть не может, когда в это его тыкают носом. Тем более чертов Хосок, с которым он предпочел бы не знакомиться никогда в своей жизни, даже если бы ему предложили миллион вон. — Выучишься на врача — сделаешь своей матери огромное одолжение, а там, кто знает, может, и на ноги ее поставишь. Чонгук сжимает пальцами бумажные края, и бывалая до этого уверенность остаться в Корее раскалывается на мелкие кусочки. Хосок без сожаления ковыряет чужие раны, Чонгук вообще сомневается, что у него есть сердце. Жестокий, холодный, язвительный, вампир без клыков — его точное описание. — Кроме того, у тебя ведь нет причин оставаться в Корее, я прав? — Чонгук, к великому сожалению, сразу понимает, к чему тот клонит. — Только глупцы отказываются от такой возможности, но я уверен, ты не из их числа. Чон кидает окурок в свой недопитый кофе и поднимается с места, посмотрев на себя в отражение стекла и слегка поправив элегантно уложенные волосы. — Однажды ты захочешь сказать мне «спасибо», — последнее, что после себя оставляет мужчина, всучив портфель под мышку и кинув последний взгляд на юношу. — Вопрос в том, доживу ли я до этого дня. Чонгук продолжает сверлить взглядом конверт и тяжело вздыхает, зарывшись пальцами в свои волосы. Может, Хосок прав. Может, Чонгук сможет обрести свое счастье. Но не до тех пор, пока любовь всей его жизни живет с ним в одной стране. Чтобы ее забыть мало будет отправиться даже в космос. — Спасибо, что позвонила, — коротко бросает Хосок, даже не посмотрев на девушку, расставляющую стаканы, и кидает на стойку пару вон, выходя из кафетерия. Хосок не дурак, чтобы самостоятельно искать встречи с Чонгуком.

***

Чонгук поднимает взгляд на пасмурное небо, проводив стаю гогочущих чаек, в то время как Чимин, наплевав на любование пейзажем, присасывается к горлышку пива, купленного в ларьке неподалеку. — Ты спятил? Скажи честно, ты торчишь? — посмеивается Чонгук, вернувшись к разглядыванию покрасневших царапин на щеке друга. — Послать Юнги… Я думал, ты планировал пожить хотя бы до пятидесяти. Чимин тяжело дышит, вытирая ладонью влажные губы и продолжает молчать после того, как вывалил Чонгуку последние новости, словно проклятый радиовестник в их квартире, который он так же, как и Юнги, терпеть не может. — К черту этих стариков, — Чонгук с легкой улыбкой косится на поджавшего губы друга, по-детски покачивающего ногами. — Они не имеют права решать мою судьбу. Шум волн приятно успокаивает чиминовы нервы, крики чаек — вводят в мечтания о той новой жизни, ради которой он сделал больше, чем все. Только вот ни Юнги, ни Ноен этого никогда не поймут. — Поехали со мной, — Чонгук усмехается холодным воздухом, отрываясь от горлышка. — Я всегда мечтал увидеть Эйфелеву башню вживую, а не на обшарпанной открытке тысяча восемьсот восемьдесят девятого года, которую откопала моя сестра на какой-то барахолке. Чонгуку рядом с Чимином становится лучше, улыбка шаг за шагом расцветает на лице. Жаль, что немного потресканная, и его друг это замечает. — Еще вчера я бы сказал тебе «да», — тихо усмехается Чон, длинным рукавом свитера вытирая губы. На секунду он действительно задумывается о том, чтобы упорхнуть из Кореи туда, где его никто не знает. Стать невидимкой и жить так, словно за душой нет ничего. Размеренно и счастливо. У него почти появляется эта возможность. — Хосок обеспечил мне стипендию в Японию. Чимин округляет свои глаза, шокировано хлопая ресницами, в то время как лицо Чонгука — белый камень, по которому будто прошлось стадо лошадей. — Охренеть, так это же круто! — Чимин больно пихает друга в плечо, но погрязший в своих мыслях Чонгук почти этого не чувствует. Чонгук слабо пожимает плечами, а счастливая улыбка Чимина постепенно исчезает. — Вот так просто уедешь? А как же учитель Ким? — О чем ты? — напущено фыркает Чонгук, натянув нервную улыбку. — Может, хватит? — цокает Чим, скривив гримасу. — Признай, что ты влюблен, — Чонгук давится, постукивая себя по груди. — Я его не люблю. Это смешно. Мы что, по-твоему, в чертовом романе? — Чимин закатывает глаза. — Даже если и так, — мальчишка кусает губы и едва забытая меж этим разговором боль вновь бьет по ребрам, — учитель Чон, вот, кто ему действительно подходит. И эта стипендия — мое ему одолжение. Он давно обо всем догадался. Повисает пауза, прерываемая громоздкими волнами, убивающимися о сырой песок, а Чонгук по-новой присасывается к горлышку, словно загипнотизированный, уставившись на приземлившуюся рядом чайку. Упиться бы этим низкоградусным пивом. — Ты конкретный идиот, — вместо поддержки в виде похлопываний по плечу, смеясь, выдает Чимин. — Ты не видел, как он на тебя смотрит. — Хосок? — Да какой к черту Хосок. Учитель Ким. — Как? — Так, как не смотрит ни на кого другого, даже на Хосока, — мальчишка приобнимает друга за шею, заметив нежный румянец на его щеках, и довольно усмехается. — Расскажи ему. Теперь тебе нечего терять. Даже если он тебя оттолкнет и назовет психом — неважно. Я уверен, это того стоит. Если ты ему действительно безразличен, будет куда легче уехать. Без сожалений. Максимум — разбитое сердце. Пустяки. Чонгук грустно смеется и не смеет рассмотреть вариант «а если не безразличен». Чимин игриво спрыгивает с бетона на мягкий рыхлый песок, немного в нем забуксовав и едва не встретившись носом с булыжником; его черные волосы треплет морской ветер, полы длинного серого пальто — путаются под ногами, но он отчего-то выглядит таким чертовски счастливым, с разбитой губой и щекой, которая ужасно саднит. Выглядит так, словно все их проблемы — это пустяки, будто все можно решить по щелчку пальца. Будто вот он, этот момент — два лучших друга, потягивающих пиво у шумного моря, наконец теперь свободные и такие молодые. И это все, что у них есть. Две самые прекрасные вещи в мире. Чимин всегда умел радоваться мелочам. Чонгук хотел бы так же. — Чон Чонгук любит Ким Тэхена! Своего чертовски сексуального учителя литературы! — приставив ладошки ко рту, во весь голос кричит Чим, получая грубое и звонкое «заткнись» от Чонгука, который, запинаясь о рыхлую землю, на всех порах мчит к другу со смущенной улыбкой и толкает в грудь, придерживая за шарф для мягкого падения. Они вместе заваливаются на белоснежный песок, игриво пихая друг друга в плечи, и сейчас, именно в этот момент, Чонгук набирается храбрости. Любит. Звучит прекрасно.