when he was fifteen

Намджун поднимает оживленный взгляд, когда колокольчики на входной двери позвякивают, оповещая о посетителе. — Это ты, — с разочарованием выдыхает мужчина, когда высокий темный силуэт приближается к стойке. Намджун опускает глаза обратно, закатывая рукава хлопковой белой рубашки, и снова принимается за сортировку счетов. — Черт, я банкрот. — Ни одного покупателя за сегодня? — спрашивает мальчишка, стряхивая с пальто осевшие дождевые капельки, и подходит ближе к брату, опуская глаза на кучу бумажек, в которых тот почти утонул. — Не то что покупателя, — вздыхает Намджун, потирая глаза от усталости, — ни одного посетителя. — Еще не вечер, — Намджун с важным видом демонстративно поднимает левую руку перед собой, смотря на серебряные часы, и опускает уголки губ вниз, иронично кивая. — Ну да, десять минут до закрытия многое решат. Чонгук берет один из чеков и мельком пробегается глазами по нижней строчке, неверяще хмыкая. — Сколько?! — И это только часть. Намджун застывает на секунду, задумчиво потирая пальцем нижнюю губу, и после швыряет нераскрытые конверты в другой конец витрины, обессиленно присев на деревянный стул. — У нас нет другого выхода, кроме как продать все это добро. — Мы это уже обсуждали. Мой ответ — нет. Мальчишка закатывает глаза, отталкиваясь от витрины, и сует руки в карманы серого пальто, медленно кружась вокруг своей оси. — Посмотри на это барахло, — пожимает плечами он, — кроме тебя, это никому не нужно. Никогда уже не будет. Намджун хмурит брови и снова принимается за бумажки, качая головой, мол, не желаю тебя больше слушать. Он старше Чонгука на шесть лет, но мальчишка все равно оказывается мудрее. — Знаешь, если бы твой отец слезно просил позаботиться об этой, — мужчина вздыхает и оглядывает светлое пространство, пытаясь подобрать соответствующее слово, — дыре, то не думаю, что ты смог бы бездушно продать ее, — бубнит Намджун, подсчитывая небольшую выручку за прошедшую неделю. — Можешь себе представить, это единственное, о чем он думал, когда умирал, как будто кроме этого у него больше ничего не было. Старый сукин сын. — Хорошо, что я своего даже не знаю, — Намджун об этом прекрасно осведомлен, как и Чонгук о его истории, но все равно хмыкает, произнося завистливое: — Везунчик. С отцами по-другому не бывает. Мальчишка загипнотизированным взглядом утыкается в витрину, подперев ладонями подбородок, словно ребенок, увидевший блестяшку. Он с задумчивым видом рассматривает целую коллекцию недорогих, но красивых, поблескивающих под светом настольной лампы, часов. Старший поднимает на него взгляд исподлобья, попутно продолжая подписывать бумажки, и тихо хмыкает. — Кстати, тут недавно твой учитель заглядывал. Ким, кажется, Тэхен? — Чонгук оживленно поднимает свои большие черные глаза. — Когда? — Дня два назад. Около того. Чонгук вмиг становится серьезным и немного хмурым, пряча свой взгляд под бровями. И чего он вдруг запаниковал. Ходить по магазинам для человека его статуса — обычное дело и то, что он выбрал магазин Намджуна — не более, чем совпадение. — Что купил? — Вообще-то он спрашивал про тебя. Чонгук слегка откашливается, пытаясь скрыть волнение, но его это только сильнее выдает. — Что спрашивал? — Аккуратно узнал, как твои дела, куда собираешься поступать и все в таком роде. Странный он какой-то, проторчал тут почти час. В прямом смысле все ходил вокруг да около, как будто в музей пришел. Чонгуково сердце буквально говорит «эта остановка — моя», а сам он не сдерживает легкую нежную улыбку, продолжая пялиться на содержимое за толстым стеклом. А вдруг Тэхен ждал его, Чонгука? — Я ничего ему толком не сказал. Потому что сам нихрена не знаю. — Как и я, — мальчишка пожимает плечами, улетев в мир своих мечтаний с той самой улыбкой, которая Намджуну попадается уже не в первый раз при упоминании этого странного Тэхена. Намджун знаком с учителем Кимом, ведь он был тем, кто приходил на школьные собрания, которые проводил именно Тэхен, приходил по поводу каждой чонгуковой драки, которой он сам его и научил, приходил по каждому мелкому поводу, извиняясь за него столько, сколько требовалось, лишь бы Чонгук смог доучиться. Он заменил Чонгуку отца и частично мать, хотя Намджун — всего лишь его сводный брат. Они не обязаны этим заниматься. — Небо сегодня какое-то странное, — хмурится мужчина, выглядывая в окно, а Чонгук его не слышит, аккуратно вытаскивая хосоков конверт из своего кармана. Он еще раз проходится взглядом по красивой обложке, слегка улыбаясь, и сжимает пальцами, присаживаясь на корточки. Небольшой камин, стоящий здесь как единственный источник тепла, трещит, играясь языками пламени. Чонгук поджимает губы и подносит белый уголок к огню, позволяя пламени завладеть путевкой в его роскошную жизнь успешного доктора. Его место здесь, рядом с ним, и пусть эти чувства будут делать из него калеку, Чонгук по-другому не сможет. Сейчас он выбирает спасти свое сердце вместо десятки тысяч чужих.

***

Юнги покачивает ногой, закинув ту на острое колено, и со скучающим видом перелистывает газету, хмурясь от частых позвякиваний посудой. Девушка заканчивает с едой и привстает из-за стола, отодвигая стул, который проезжается по деревянному полу с характерным звуком. — Я могу хоть чертову секунду посидеть в тишине? — грубо выдает мужчина, заставляя Ноен замереть около раковины и едва обернуться назад. Юнги окидывает ее недовольным взглядом и возвращается к чтению газеты, нервно постукивая туфлей об пол. — Твою мать, — мужчина тянется к радиовестнику, пытаясь найти станцию без перебоев. После произошедшего подходить к нему страшнее обычного, Юнги выводит из себя каждая мелочь, каждый звук и каждая попытка жены начать разговор. Только редкое присутствие Чимина смягчает его острые углы; Юнги тихо наблюдает за ним, за тем, как мальчишка гремит посудой на кухне или прислушивается к тому, как тот шлепает босиком за дверью их спальни посреди ночи. Он рядом, в метре от него — Юнги от этого спокойнее, будет за тысячи километров — это его убьет. И пусть Чимин ненавидит хоть всю оставшуюся жизнь, столько, сколько посчитает нужным, но остается рядом, у Юнги на виду. Девушка тихо подходит к окну, выглядывая, и немного хмурится, наблюдая за тем, как люди и повозки с лошадьми заполонили дорогу. Черная масса превращается в смерч, сметающий все на своем пути; пыль взъелась так, что создается ощущение, будто люди не видят перед собой почти ничего, сбивая друг друга с ног. — Юнги-я… — …пожалуйста, покиньте город на неопределенный срок, — с перебоями и шумом в старых динамиках с запозданием раздается на всю кухню. Мужчина замирает с газетой в руках, уставившись в одну точку, и все, о чем он думает это: — Где Чимин? Юнги вскакивает из-за стола, направляясь в его комнату, но когда оказывается там, страх пережимает горло. Белоснежная тюль безмятежно развивается на ветру, а вой сирены постепенно окутывает комнату, просачиваясь сквозь открытое окно. Юнги подбегает к нему, как будто все еще надеясь поймать мальчишку за шиворот, но на длинной пожарной лестнице, ведущей далеко вниз, нет никого. — Нет, только не сейчас, — мужчина выбегает в коридор, думая только о том, в каком направлении ему бежать. Где ему искать Чимина. Что ему сказать, если он его найдет, как больно ему сделать в этот раз, чтобы в следующий он побоялся ступить даже за порог. — Слушай меня внимательно, — Юнги накидывает пальто и сжимает плечи дрожащей девушки, заглядывая в ее влажные испуганные глаза, — собери все необходимое и беги на вокзал, — девушка кивает, схватившись за предплечья мужчины, как за спасательный круг. — Чимин, как же Чимин? Юнги молчит, заглядывая в глаза, и мягко целует в лоб, обхватывая маленькое личико своими ладонями. — Я его найду, и мы встретимся на станции через полчаса, хорошо? — Ноен активно кивает и с огромной болью в сердце разжимает пальцы на рукавах Юнги. Мужчина вылетает за дверь быстрее, чем когда-либо Чимин, проклиная его за очередную ссору.

***

— Вы не видели черноволосого парня лет девятнадцати? — Юнги шагает в противоположную сторону от несущейся толпы, цепляясь за любого прохожего, попадающегося на пути. Никто не пытается выслушать, не обращая на Юнги никакого внимания. Давка, плач детей и женщин — все это стоит перед глазами мужчины, непрерывно кружащим вокруг своей оси. Он самовольно попал в эпицентр смерча и теперь стоит здесь, разглядывая лицо каждого, кто проносится мимо. — Невысокий, худой, — не унимается мужчина, пытаясь заслонить лицо от взъевшейся пыли, летящей в глаза. — Эй, сынок, — Юнги поворачивается назад, встретившись взглядом с пожилым мужчиной, сидящим на крыльце магазинчика, чья витрина рассыпалась в пух и прах. Остатки стекла лежат на асфальте, они громко трещат под ботинками, когда мужчина подбегает ближе. — Если пойдешь дальше, обратно уже не вернешься. Там смертоносная давка. Юнги замирает, пытаясь отдышаться, и снова оглядывается назад, с пустотой в глазах смотря на испуганные лица людей, пытающихся вырваться вперед. Его знатно потрепало в этой паутине: на впалых щеках грязь смешалась с открытыми царапинами, плечо — зацепилось за острие, пока Юнги без оглядки рвался сюда, в самый центр смерти, и теперь нещадно кровоточит. — Чимин где-то здесь, я не могу уйти, — сквозь сжатые челюсти кричит как будто сам себе мужчина, впервые за свои черствые тридцать лет чувствуя предательскую влагу в глазах. Юнги шарахается в сторону из-за повозки с ревущими лошадьми и не сдерживает стона из-за адской боли в области плеча, которым он ударяется о бетонную стену. Мин со всей своей злостью бьет ладонью по кирпичам так, что болеть начинает и вторая рука, а после устало стукается лбом и медленно присаживается на корточки. — Я тоже только что потерял сына, — говорит старик, смотря своим глубоким морщинистым взглядом на Юнги, который все никак не унимается, от безысходности продолжая кричать имя мальчишки. Пусть он больше никогда не сможет говорить, дышать и жить, лишь бы найти Чимина, лишь бы он появился сейчас со своей очаровательной улыбкой, и тогда Юнги бы пообещал ему измениться. Он был сделал для него все. — Идем, сынок, нам нужно поторопиться, иначе выбраться мы уже не сможем. — Он мне не сын, — хрипит Мин, больше не в силах говорить в полный голос и позволяет старику подхватить себя под руку, не прекращая оглядываться назад. — Не сын. — А ведешь себя не иначе, как отец. Юнги опускает голову, смотря на расплывающийся окровавленный асфальт. Засохшую кровь перекрывает свежая, без остановки капающая из его носа. Мужчина не пытается все это остановить, ощущая металлический привкус на губах, и больше не держится за свое саднящее плечо. Боль там больше не ощущается. Она у него скопилась внутри, в самом эпицентре сердца, рвущегося на части, отнимая последние силы. Идти в обратную сторону, где ждет спасение, оказалось куда сложнее, нежели туда, в самый ад, где, Юнги уверен, застрял Чимин.

***

— Юнги-я, слава богу, — девушка машет шарфом, стоя у вагона, пытаясь привлечь внимание. Мужчина глотает холодный воздух и, когда приближается, переводит взгляд на лицо юноши, с легким беспокойством уставившегося на него. — Господи, ты в порядке? Я сейчас достану что-нибудь, — лепечет обеспокоенно девушка, пока Юнги продолжает смотреть в светлые глаза напротив, чувствуя скрип собственных зубов. — Где ты был? — подозрительно спокойно спрашивает он, смотря так, как не смотрел на Чимина никогда. Со страхом, непониманием и горечью, так, будто над ним сыграли самую злую шутку на свете. Юнги успел умереть миллион раз по пути на этот проклятый вокзал, похоронил себя рядом с Чимином, а он просто стоит здесь, холодный и неприступный, уставившись на мужчину, словно на душевно больного. Юнги такой и есть, и все из-за какого-то мальчишки. Ноен топчется влажной ваткой на ссадине, говоря что-то о Чимине, вернувшимся с пляжа домой сразу после ухода Юнги. Мужчина не слушает, продолжая въедаться в мальчишку взглядом, в его черные отросшие волосы, грязные полосы на щеках и расслабленный, глубокий взгляд. — Я спрашиваю, где ты был! — Чимин даже не шевелится, в первый раз не возражая руке Юнги, схватившей его за воротник свитера. Повисает молчание и все то, что происходит за спинами, вся разруха и весь хаос для них двоих на секунду исчезает. Мальчишка спокойно смотрит на мужчину, бегая по его лисьим, излучающим переживание, старательно скрытое за гневом глазам, и обхватывает крепкое запястье, не торопясь отпихивать. — Садитесь в вагон. — Нет! — кричит девушка, отчаянно хватаясь за рукав брата, будто это его удержит, — нет, я не пущу тебя! Юнги смотрит на Чимина так, будто все же потерял его, так, будто смысла в его жизни больше нет и никогда теперь не будет. Лед в его глазах треснул. — Какого черта ты несешь? — шипит сквозь зубы мужчина от того, с какой легкостью Чимин отправляет их бог знает куда, а сам остается здесь — в полной разрухе, где началась самая настоящая война. Где выживают единицы, откуда возвращаются душевными калеками. — Я сказал, садитесь в вагон. Я приеду на следующем поезде. — Обещай мне, — просит Ноен шепотом, обхватывая ладошками чиминово лицо так отчаянно, что глаза мальчишки начинает щипать. — Обещай! — Я обещаю. Садись в вагон, пожалуйста, — девушка прижимается к широкой груди в последний раз, стиснув зубы, и, подобрав сумку с земли, напоследок оглядывается назад, кусая губы, чтобы не разреветься.  — До отправления поезда Сеул-Мокпхо остается десять минут, — громко раздается на станции. Чимин улыбается девушке через толстое стекло, помахав на прощание, и провожает взглядом маленькую фигуру до тех пор, пока та не сливается с толпой. — Следующего поезда не будет. Ты это знаешь. Чимин молчит, разглядывая царапины на лице мужчины, его подбитое плечо, за которое он не перестает держаться, и мысль о том, что Юнги такой из-за него не укладывается в голове. Ноен, должно быть, спятила, когда говорила, что мужчина, ни секунды не раздумывая, убежал на его поиски. Туда, откуда война взяла свое начало. — Поезжай вместе с ней, — приказным тоном командует Мин, кивая головой в сторону поезда. — И не строй из себя героя. — Нет, Юнги, — твердо отрезает мальчишка, тихо качая головой, — дай мне сделать хоть раз так, как я считаю правильным. Ты будешь нужен там, я — здесь. Можешь говорить, что хочешь, я не передумаю. Юнги продолжает стоять на месте, бегая глазами по лицу напротив, как будто пытается запомнить эти мягкие черты досконально, как будто тянет время, хочет, чтобы этот поезд тронулся прямо сейчас, и он остался здесь, с Чимином. Там, где его место. Чимину легко говорить, Юнги для него не значит ничего, он его на дух не переносит, мечтает только о том, чтобы не увидеть его больше никогда. Чимин им не живет, никогда не жил и не будет. Жаль только, что вот Юнги себе это уже позволил. — Присматривай за ней, — поджимает губы мальчишка и начинает делать медленные шаги назад. Колени Юнги дрожат, а сам он сжимает челюсти и умело сдерживается, чтобы не закричать о том, какой же Чимин все еще бестолковый, жертвует собой, своей молодостью, своими девятнадцатью годами ради того, что все равно превратится в руины. Юнги хочет переломать мальчишке руки и ноги, чтобы тот не смог двигаться, хочет посадить его в инвалидную коляску, чтобы вечно держать рядом с собой, но все это — страшное безумство, в которое Юнги превратился именно из-за Чимина. Мужчина боится задохнуться, распахивая свое пальто, и слепо присаживается на скамейку, не веря в то, что он видел эти глаза, возможно, в последний раз. Каждое движение для него сейчас подобно яду, ведь смысла жить теперь и правда больше нет. Он отпустил Чимина, свое сердце и душу, туда, откуда не возвращаются. Туда, куда он будет отправлять письма, даже если они так и останутся непрочитанными.

***

— Чонгук, — мужчина запахивает пальто и, сквозь заползающую внутрь толпу, вылезает наружу, подбегая к мальчишке. — Я думал, больше никогда тебя не увижу, — Тэхен обхватывает лицо юноши своими горячими пальцами и нежно поглаживает его свежие царапины, обеспокоенно рассматривая каждую. — Я так боялся не успеть, — чуть ли не задыхаясь, холодным воздухом шепчет Чон, заглядывая в светлые глаза, наполненные страхом и самой настоящей любовью, в которой он до этого момента так глупо сомневался. Почему же именно в такие моменты искренность и забитые глубоко в сердце чувства находят свое место. Почему именно в такие моменты, когда страшно того самого потерять, хочется сказать так много, признаться во всем, в чем до этого боялся. — Пожалуйста, не говори мне, что ты остаешься, — Тэхен смотрит в черные глаза, соприкасаясь холодными носами. Чонгук к нему ластится, забыв про то, кем они друг для друга являются, это теперь никогда не будет иметь значения. — Я должен. Тэхен качает головой, хмуря брови, не желает слушать, сжимает пальцами его грязный шарф, пачкается сам и до безумия вторит тихое «нет», как будто Чонгук из-за этого сможет передумать. — Пожалуйста, послушайте, — мальчишка немного отстраняется, заглядывая во влажные глаза, в которых самый настоящий страх и паника. — Я вернусь. Обещаю. Тэхену не становится легче, наоборот, это бьет под дых, но он обещает себе, что будет ждать хоть всю свою жизнь, будет ждать и в следующей, он будет ждать Чонгука всегда. Тэхен это умеет. — Вот, — тихо шепчет Чонгук в чужие посиневшие от холода губы, вручая в широкую ладонь что-то небольшое, — теперь время это все, что у нас есть. Учитель сжимает в ладони серебряные часы, не отрывая глаза от юноши, и путается пятерней в его черных вороньих волосах, наклоняя голову ближе к себе. Он мягко чмокает мальчишку в губы, а Чонгук чуть ли не задыхается, смело устраивая руки на чужой талии. Он тянется обратно, по-детски прижимаясь к обветренным грубым губам, целуя так, как умеет, так, как в первый и последний раз. — Тэхен, — мужчина оглядывается назад, увидев в проходе хмурого Хосока, — отправка через три минуты, поторопись, — учитель Чон сталкивается с ревностным взглядом мальчишки и ничего тому не говорит, поднимаясь вместе с прибывшими обратно в вагон. — Уходите, — Тэхен смотрит за спину Чонгука, на огонь и разруху, бомбежки — содрагают землю, но он все еще держит огрубевшие руки, скрепляя из пальцев прочный замок. Еще недавно Чонгук опаздывал на тэхеновы уроки, плевал на его домашние задания и двойки, а теперь стоит перед ним, повзрослевший, холодный и чересчур мужественный, без дрожи в голосе говоря, что уходит на войну. Чонгук не успел пожить, не успел увидеть так много, а уже без раздумий так глупо готов умирать. Война заберет миллионы, и кто знает, окажется ли Чонгук в их числе. Учитель целует снова, грубо стукаясь носами, со всем своим сожалением и отчаянием, насильно сжимая в пальцах воротник его пальто покрасневшими пальцами. Так, что Чонгук почти задыхается, впитывая скорбь и предстоящую тоску, заполоняющих пустоту в его сердце. — Не провожай, — последнее, что говорит Тэхен, едва ли найдя в себе силы отпустить. Чонгуку есть, ради кого возвращаться. Он это вторит еще раз десять вслед Тэхену, пока тот поднимается обратно с легкой улыбкой на согретых губах. Когда мужчина усаживается у окна, напротив Хосока, с мучительной болью провожая черную макушку, тот поднимает на него внимательный взгляд исподлобья. Хосок его любит. Любит, как умеет, всем своим сердцем. Сердцем, которое разбивается, когда он смотрит на дрожащие тэхеновы руки, в которых он перебирает какую-то вещицу, его пустой взгляд, устремленный только в окно, и, кажется, отчетливо слышит его внутренний вопль. Вот теперь, в эту самую секунду, он окончательно потерял Тэхена.

***

— Где мой брат? — Ноен подскакивает со своего места, увидев в проходе бледного Юнги, пошатывающегося в стороны от толкающегося народа. — Женщина из соседнего купэ сказала, что этот поезд — последний. Мужчина поднимает на девушку взгляд, в то время как Ноен обеспокоенно продолжает высматривать из-за его плеч Чимина. Ее слух режет звук захлопывающихся дверей вагона и голос диктора, объявляющий об отправке. Ноен с непониманием поднимает взгляд на мужа, который загородил проход, и немного пошатывается, когда поезд, наконец, трогается. Юнги видит полотно влаги в ее красивых больших глазах, и крепче обнимает за плечи, когда девушка, окончательно все осознав, насильно вырывается, силой отпихивая мужа. Ей сейчас же необходимо вернуться к тому, кем она дорожит больше всего на свете, к тому, кого она уже вряд ли когда-то увидит, к тому, кого она растила, отдавая все, что имела. Мужчина терпит кулаки на своей груди, впитывает слезы и через силу игнорирует просьбы о том, чтобы он отпустил, чтобы сейчас же вернул Чимина. Юнги этого тоже желает всем сердцем, все это время смотря в окно, на его широкую спину, которая буквально через секунду бесследно сливается с толпой. Навечно. Теперь Юнги незачем сдерживаться, незачем строить из себя бесчувственную скалу. Оно больше и не получилось бы, потому что из его покрасневших глаз капают самые настоящие слезы, вкус которых он давно забыл. Лучше бы Мин отпустил Чимина в Париж.