when he was fifteen

1952 год Учитель Ким, простите, что стал писать реже. В последнее время дела обстоят не так гладко, как было в начале, когда мы оба думали, что нет ничего, что помешало бы нашей встрече. Наш отряд перевели в Пусан. Времени на сон и отдых почти не остается. Они оккупировали почти весь Сеул и теперь активно перебирается в другие города. А самое ужасное — я потерял связь с Чимином. Он остался в Сеуле и уже три месяца не отвечает на мои письма. Я поеду туда сразу, как только все утихнет. Если утихнет. Лишь бы он был в порядке. Простите, что откровенен с вами, простите, что заставляю вас переживать, но эти мысли начинают меня убивать. Помните Дживона и Минхо, о которых я вам рассказывал? Они погибли еще в Тэгу, год назад. Я не говорил, потому что мысль сделать вам больно меня убивает больше, чем эта война. Но теперь я не могу выносить это один. Я устал хоронить друзей. Кажется, будто с каждой жертвой я хороню и себя. Лишь мысли о вас и ваши письма, которые я бережно храню, помогают мне жить дальше. Кстати, я тут нашел сборник стихотворений в нашей разбомбленной библиотеке, представляете? Я выучу все и, когда вернусь, расскажу вам каждое. Я скучаю по вам и школьным временам, когда не было никаких преград, чтобы просто увидеть вас. Просто ощутить рядом с собой. Сейчас, с каждым днем, мне это кажется все нереальнее. Я скучаю настолько, что мне не хватит и жизни, чтобы это описать. Хочу, чтобы вы скучали еще больше. В конверте есть моя фотография, надеюсь, она до вас дошла. Боюсь, вы стали забывать, как я выгляжу. Я люблю вас. С каждым днем все сильнее. Жду вашего ответа с нетерпением. С любовью, Чонгук. Тэхен медленно снимает очки, тихо укладывая на стол, и продолжает смотреть в пожелтевшее письмо, на размазанные чернила. Он заглядывает в конверт и находит там маленькую черно-белую фотографию с небольшими потертостями. На ней — Чонгук в запачканной от пыли и грязи военной куртке. Его волосы сильно отросли, скулы прорезались настолько, что Тэхен начинает сомневаться в его словах о том, что кормят их неплохо. Плечи стали шире, взгляд мудрее, но улыбка все та же — наивная и очень яркая. Чонгук щурится от солнышка, прикрывая глаза ладонью, и это все, что у Тэхена от него осталось. Он открывает это письмо уже в двадцатый раз. Прошло ровно семь месяцев с тех пор, как Чонгук стал для него теплым воспоминанием. Ровно семь месяцев с тех пор, как мужчина только и делает, что тешит себя этими строчками, представляя, что получил это письмо только сегодня. Все эти два года Чонгук никогда не пропадал, а Тэхен — тем более. Это письмо — последнее и самое короткое. Раньше Чонгуку не хватало и пяти страниц. В кабинете появляется Хосок, но поникший Тэхен его не замечает, наблюдая через окно за своими учениками, гоняющими футбольный мяч. Чон подходит к книжному шкафу, вытаскивая завалявшийся пыльный учебник по физике, и медленно оборачивается, через плечо смотря на мужчину. Он тяжело вздыхает, когда видит в длинных пальцах Тэхена эту измятую потрепанную фотографию, от которой скоро не останется ничего, и тихо встает за его спиной, нежно укладывая ладони на широкие плечи. — Перестань себя терзать, — шепчет мужчина, разминая пальцами шею Тэхена, но тот далеко не здесь, не в этом мире, не с Хосоком, который несмотря на все старается оставаться рядом. — Он не вернется. Мы оба это знали с самого начала, — Хосок не ждет, что Тэхен ему ответит, не ждет, что согласится с ним вслух. Хосок давно от него ничего не ждет, но продолжает любить и быть рядом даже если Тэхен его отталкивает в порывах боли и сумасшествия посреди дня и ночи. Тогда Хосок прижимает его к своей груди, обнимая за плечи покрепче, шепчет такое нужное «я рядом», пока Тэхен не соглашается с этим и перестает дрожать, обнимает его в ответ, только лишь потому, что боится окончательно утонуть в своих кошмарах. В одиночестве Тэхен давно бы свихнулся.

***

Ноен накидывает халат на свои маленькие плечи и включает ночник, стоящий на прикроватной тумбе, когда слышит шуршания в коридоре. Входная дверь с грохотом захлопывается, пока мужчина пытается нащупать рукой свет. Юнги недовольно мычит, направляясь к деревянной табуретке, а девушка встает в дверном проеме, наблюдая за тем, как мужчина в темноте пытается разуться. Не нужно включать свет, чтобы понять, что Юнги снова пьян. Настолько, что его мозг отключился еще до прихода домой. — Ты почему не спишь? — пьяно шепчет Мин, подходя к своей жене и обхватывая ее щеки своими холодными ладонями. — Время вообще видела? — девушка отпихивает его руки от себя, а Юнги хмыкает и машет на нее рукой, мол, ну и ладно, направляясь в зал. Он запинается о свои же ботинки, безуспешно пытаясь стянуть пальто со своих плеч, и проходит дальше в комнату, болезненно мыча от встретившегося на пути косяка. Девушка медленно следует за мужем, но когда видит его фигуру в просторном зале, освещенном уличными фонарями, так и замирает в дверях. Юнги скидывает со своих плеч пальто, а затем расстегивает пиджак, скидывая туда же, и остается в белой мятой рубашке. Когда он поворачивается лицом, сонно потирая глаза, Ноен на ней видит капли запекшейся крови, которые превратились в мутный оранжевый, и мысль о том, что мужчина влез в драку улетучивается сразу. Она эту вещь узнает быстро. Та самая рубашка, в которой был Юнги, в день их последней ссоры с Чимином. Это его, Чимина, кровь, которая в эту проклятую ткань въелась намертво. Юнги пьяно икает, мыча от головной (или нет) боли и плюхается на диван, пока Ноен опирается плечом о косяк, прикрывая рот ладошкой от мысли, что ее внезапно подступивший плач могут услышать. Она стоит там еще долго, смотря на спящего мертвым сном Юнги и на эту рубашку, которая все это время таилась за другими слоями одежды, как самый большой секрет. Юнги обезумел без Чимина больше, чем должен был.

***

Юнги болезненно хмурится, размешивая ложкой сахар, и тянется в верхний ящик, доставая оттуда полупустую бутылку коньяка. Он добавляет его в кофе. Без этого утро не начинается уже давно. Мужчина делает глоток, сравнимый с глотком кислорода, и садится за стол, беря в руки утреннюю газету. На часах давно за полдень, раньше Юнги себе не позволял спать даже до восьми утра. После того, как он ушел из школы, поставив на роль директора Хосока, мужчина почти не выходит из дома, только если найти какое-нибудь шумное место, чтобы хорошенько напиться и не думать ни о чем. Долгий сон и веселые компании с кучей алкоголя стали его спасением. Мужчина хмурится, пытаясь вчитаться в последние новости, но сегодня это выходит особенно ужасно. Голова забита совершенно другим. Юнги стягивает очки, убирая в передний карман рубашки, стянутой с сушилки этим утром, и поворачивает голову к окну, заметив две фигуры, остановившиеся у ворот. Он хмурится, быстро надевая очки обратно, и не верит своим глазам, когда видит Ноен с каким-то мужчиной. Они мило болтают, и девушка рядом с ним расцветает так, как это было в первое время их брака с Юнги. Они стоят настолько близко, что щеки Ноен начинают розоветь, а смущенная улыбка то и дело появляться на губах. Мужчина берет ее руку и оставляет там долгий теплый поцелуй, а та только и рада. Юнги отворачивается, пальцами сминая газету. Когда Ноен приходит домой, счастливая и невозмутимая, Юнги это выводит из себя еще больше. Он так и продолжает сидеть на месте, пока девушка копошится сзади, гремя посудой. И все как будто точно так же, как было всегда, когда Чимин еще был дома. — Ну и как его зовут? — тихо спрашивает мужчина, уставившись в одну точку, а Ноен замирает. — Нет, лучше скажи мне, как давно ты трахаешься с другими мужиками? Девушка не говорит ничего. — Молчишь, — констатирует Юнги, хмыкая, и встает из-за стола, допивая остатки кофе. — Значит я прав. — Я давно хотела тебе сказать, — Ноен опирается ладонями о тумбу, без зазрения совести смотря на Юнги. — Столько всего случилось. Не мне тебе рассказывать. — Столько всего случилось, — повторяет Юнги, вскидывая брови, — поэтому можно ходить налево? Лобызаться с этим мужиком под окнами моей квартиры? Ты случайно ничего не перепутала? — Прекрати делать вид, что тебе не все равно, — поджимает губы девушка, качая головой. — Нас не стало уже давно. Не стало, когда Чимин начал взрослеть, — Юнги хмурит брови, не совсем понимая, что девушка имеет в виду, и сует руки в карманы брюк, сжимая в кулаки. — Скажи мне честно, сколько ему было лет, когда ты начал на него заглядываться? Пятнадцать? Четырнадцать? — Юнги молча бегает своими сумасшедшими глазами по чужим, а девушка уже готовится принимать на себя любую боль, которую ее заставят проглотить за правду. Правду, которую она, кажется, знала всегда. — Что, еще меньше? — Ты ничего об этом не знаешь, — делая шаги навстречу, с агрессией прерывает Юнги, но Ноен на это не реагирует. Она давно перестала его бояться. — Чимин навсегда останется для меня никем, всего лишь твоим жалким неблагодарным братцем, который ничего не стоит, — мужчина смотрит прямо в черные глаза девушки, со злостью за всю несправедливость в этой жизни, и говорит так, будто пытается убедить в этом только себя. Ноен ему не верит, потому что эти глаза, страдающие уже который год, этот Юнги, который перестал без него, Чимина, существовать просто не могут так думать. Юнги своих чувств всегда боялся и медленно душил, что есть силы, и душит даже сейчас, хотя понимает, что Чимин о них уже никогда не догадается. — Посмотри на себя. В кого ты превратился? Ты пьешь так, что у меня такое чувство, будто я скоро потеряю и тебя, посмотри на свою щетину, когда ты вообще в последний раз брился? Когда снимал эту проклятую рубашку? — Ноен опускает глаза вниз, на торчащий помятый край из-под второй, натянутой сверху. — Я стараюсь двигаться дальше, а ты так и стоишь на месте, надеясь на чудо. Пропасть без вести — все равно, что умереть. Знаешь, почему в тот день я умоляла Чимина поехать с нами? Потому что я знала, что если он уйдет, то больше не вернется никогда. А ты? О чем думал ты, отпуская его? О том, что произойдет чудо и девятнадцатилетний мальчишка выживет там, где таких убивают первыми? Я не думала, что такие, как ты, верят в сказки. Прошу тебя, прекрати убивать нас обоих. Это не тот Юнги, которого я знаю. Юнги, которого я знаю, встанет и пойдет дальше, как бы больно ему не было, — мужчина пятится назад, теряясь в пространстве, и усаживается на стул, потому как раны, вспоротые вновь, выбивают из-под ног землю. — Начни жить сначала, как пытаюсь сделать я, — девушка присаживается на корточки, укладывая ладони на колени мужчины, и смотрит снизу вверх своим теплым добрым взглядом, так напоминающий чиминов. — Ты научишься жить без него, постепенно, шаг за шагом, вот увидишь. — На это уйдет вся жизнь, — все, что отвечает мужчина, смотря на девушку разбитым взглядом, который уже вряд ли когда-нибудь будет жить. Он шепчет искреннее «прости», медленно заправляя длинные волосы девушки за уши в последний раз, как любил делать всегда, говоря, чтобы Ноен не прятала за ними свое красивое лицо. Девушка часто кивает, стараясь сдерживать свои слезы, и греет его ледяные руки своими, не торопясь отпускать. — Соберу вещи. — Куда ты пойдешь? — Пока остановлюсь в отеле, а дальше посмотрим, — мужчина мягко целует девушку в лоб и наконец встает, едва ли перебирая ватными ногами в другую комнату. — Я дам тебе знать, — Ноен кусает губы, присаживаясь на место Юнги, и переводит взгляд на газету, где черным по белому написано жестокое: Число погибших и пропавших без вести увеличивается с каждым днем. Раньше дом Юнги был там, где Чимин. Теперь, когда мальчишка превратился в воспоминание, Юнги возвращаться больше некуда.

***

Тэхен размашисто ставит свою подпись и, благодарно улыбнувшись девушке, сидящей за стойкой, проходит дальше по коридору. Он смотрит на часы, подаренные Чонгуком, и кивает сам себе, отметив, что пришел как раз вовремя. Мужчина тихо открывает дверь и проходит в светлую большую комнату, улыбаясь знакомой старушке, которая очень медленно пытается вязать в своих больших линзах, с интересом поглядывая на юношу. Где-то сидят старики, играющие в шашки, кто-то смотрит черно-белое кино или громко болтает, расположившись на диванчике. Жизнь здесь медленная и тихая. Мужчина видит женщину, сидящую у большого окна в коляске, на своем обычном месте, а рядом с ней — высокого стройного юношу. — Привет, — тихо говорит Тэхен, укладывая ладонь на плечо Намджуна, а тот оборачивается и коротко улыбается, сжимая его холодную руку. — Давно не виделись, все в порядке? — Работы навалом, — Намджун понимающе кивает и смотрит на Тэхена усталым взглядом, напоследок произнеся тихое: — У меня такое чувство, что она будет разговаривать только с тобой. Тэхен кивает, из-за плеча провожая широкую спину, и после присаживается на корточки, напротив женщины, которая так и продолжает смотреть в окно. Он аккуратно берет ее маленькую ладонь в свои большие и теплые, поднимая глаза. — Тетушка, это я, Тэхен. — Я, может, и чертовски старая, но слышу прекрасно, — в грубоватой форме отвечает женщина, вызывая у Тэхена легкий смешок, который он из глубокого уважения скрывает. — Завел себе подружку? Мужчина молчит, большим пальцем поглаживая сморщенную ладонь, и поправляет свои очки, рассматривая хмурое лицо женщины, которая так и не удосужилась взглянуть на него. — Нет? Тогда почему у тебя хватило совести не приходить сюда так долго? — Я не мог. Тоска меня съедает. Женщина продолжает смотреть в окно, на детишек, беззаботно играющих в соседнем дворе, и ее глаза едва ли можно назвать живыми. Они больше походят на кукольные, стеклянные, не таящие внутри совершенно ничего. — Его отец тоже погиб на войне. Обрюхатил меня, а потом исчез, обещая вернуться. А я ему поверила, как же может быть иначе, когда любишь? Прошло ровно пятьдесят два года, а я все еще будто стою на той станции и провожаю уходящий поезд, — у Тэхена болезненно сжимается сердце, потому что он знает, какого это, ждать, но не знает, какого это — ждать так долго. — Знаешь, Чонгук всегда был таким сорванцом, — усмехается женщина, — не слушал ни меня, ни брата, творил, что хотел, дрался, убегал из дома. Сколько моих сил было потрачено впустую на его воспитание. Я всего лишь хотела, чтобы он вырос достойным молодым человеком, но в его планы это уж точно не входило. — Тэхен внимательно слушает, не отрывая своих глаз от женщины, и тепло улыбается, вспоминая Чонгука в первый день их встречи. — А потом он изменился настолько, что я тогда подумала, — тетушка наконец переводит взгляд на мужчину и на ее бледных губах пробегает тень улыбки, — он точно встретил кого-то особенного. Того, ради которого все же захотел быть другим. Тэхен поджимает губы, не замечая, как в его глазах собирается густая влага, и громко усмехается, опуская голову, чтобы женщина этого не увидела. — Не будь как я, милый, не жди. Не убивай себя, не позволяй себе тосковать. Живи дальше, даже если поначалу будет получаться очень плохо, — теплые пальцы медленно проходятся по впалой щеке мужчины, нежно поглаживая, — ты научишься. Только дай себе время. Тэхен сжимает челюсти, не позволяя дать себе слабину, и утыкается лбом в худощавые колени женщины, так, будто из него высосали все жизненные силы и идти дальше просто не получается. Он сжимает пальцами колючий плед, пока женщина мягко поглаживает его черные кудрявые волосы, повторяя одно и то же. Все будет хорошо.

***

— Что говорят врачи? — спрашивает Тэхен, присаживаясь рядом с Намджуном и доставая пачку сигарет из внутреннего кармана пальто. Еще утром она была полная. — Месяц-два, не больше. Удивительно, как она вообще держалась все эти годы, — мужчина громко захлопывает толстую книжку, запахивая пальто из-за поднявшегося ветра. — Я договорился. Завтра ее должны перевести в больницу, здесь становится трудно, — Тэхен стряхивает пепел под ноги, поджимая губы, и смотрит на толстую старую книгу в руках мужчины. — Что читаешь? — Черт его знает, — усмехается брюнет и опускает взгляд на книгу, покрутив ее в руках.— Достоевский. Преступление и наказание. Взял ее в библиотеке около дома. Пытаюсь хоть как-то себя отвлечь. — И как? — Не знаю, странные они, эти русские. Пишут о том, как парень убил безобидную старушку ради не таких уж и больших денег. Наверное, у них настолько суровая страна, — Тэхен сухо усмехается, смотря на оборванные кроны деревьев и замороженную потускневшую листву под ногами, время от времени кружащую на асфальте. — Слушай, Тэхен, я уезжаю. В Ансан. Думаю, насовсем. Мне предложили там работу, если откажусь сейчас, застряну здесь навечно. — Я присмотрю за ней, — кашляет Тэхен после очередной затяжки, поморщившись, но все так же продолжает курить, не обращая на это никакого внимания. — Ты главное не оборачивайся, когда будешь стоять на перроне. Намджун хмыкает, укладывая ладонь на чужое плечо, и тихо похлопывает, а у Тэхена так и не получается выдавить из себя улыбку. — Время лечит, — последнее, что говорит Намджун, но Тэхен с ним не соглашается. Оно затянет рану, научит с ней жить, научит не смотреть на нее слишком часто, научит скрывать под слоями одежды и не придавать большого значения. Научит беречь себя в дальнейшем.

***

Хосок втаптывает сигарету в асфальт и останавливается около почтового ящика, приветливо кивая своим ученикам, веселой компанией проходящих мимо. Он приоткрывает железное окошко и достает оттуда вчерашнюю газету, а следом за ней на землю падает небольшой по размерам помятый конверт. Хосок на него долго смотрит, как будто там волшебным образом появится имя адресата, но тот, будто нарочно, упал на землю лицевой стороной. Мужчина недоверчиво хмурится и судорожно поднимает конверт, переворачивая. Он снимает очки, не веря своим глазам, медленно распечатывает и вытаскивает оттуда письмо, пробегаясь быстрым взглядом. — Черт, — шепчет мужчина сам себе, складывая письмо обратно в конверт, и убирает во внутренний карман, на самое дно. Хосок тихо заходит в квартиру, прикрывая за собой дверь, и вешает темное пальто к остальной одежде, прислушиваясь к звукам. Играет пластинка и гремит посуда — Тэхен пытается хозяйничать. Хосок незаметно появляется на кухне, укладывая свой портфель на стул, и тихо наблюдает за голой спиной мужчины, очевидно только-только проснувшимся от вечернего сна. Тэхен стал спать очень много, иногда Хосок шутит, что он так проспит всю жизнь, но тот на это ничего не говорит. Мысленно с ним соглашается и, наверное, именно поэтому проводит большую часть времени в постели. — Как спалось? — мужчина вздрагивает плечами, когда сзади подходит Хосок, укладывая свои руки на горячие широкие плечи, желает быть хотя бы чуточку ближе, но Тэхен все еще не позволяет. — Лучше. Кофе? Хосок согласно мычит, снимая очки, и присаживается за стол, расстегивая запонки на своей черной рубашке. — Ты не проверял почтовый ящик? — Тэхен качает головой, ставя перед Хосоком горячую кружку, и тот внутри себя выдыхает с огромным облегчением. Тэхен туда не заглядывает. Ничего нового он там больше не увидит. — Уже пришли счета? — спрашивает мужчина, садясь напротив, и обхватывает ладонями большую кружку с чаем, который он купил в одном китайском магазинчике. Это действительно помогает хоть как-то собрать себя по кусочкам. — Нет, просто нашел там вчерашнюю газету. Думал, ты ее забрал. — Ты же знаешь, я не читаю газеты, — шмыгая носом, отвечает Тэхен, задумчивым взглядом уставившись в свое расплывающееся отражение. Хосок тихо вздыхает и аккуратно протягивает свою ладонь к тэхеновой, лежащей на столе, робко касается кончиками пальцев чужих, которые немного вздрагивают. Ким переводит туда взгляд, сейчас он не отстраняется, как делает это всегда, поднимая на Хосока оживленный взгляд. — Ты делаешь для меня больше, чем должен, — Хосок улыбается уголком губ, наконец-таки беря холодную ладонь Тэхена в свою и нежно сжимая его длинные пальцы. — Зачем? Найди кого-нибудь и живи счастливо. Я справлюсь. — Тэхен, — серьезно обрывает Чон, потянув чужую руку своим губам. — Я нашел. Уже очень давно, — мужчина смотрит в темные полуприкрытые глаза, в которых можно увидеть бездонный океан. Теплый, спокойный и родной, который Хосок считает своей конечной точкой в жизни. Он касается губами потеплевшей кожи, оставив долгий, наполненный заботой и искренней любовью, поцелуй. Тэхен слабо улыбается и впервые Хосока не отталкивает. 1959 год — Пожалуйста, не забудьте про сочинение, — стукает Тэхен ручкой по столу, пытаясь перекричать неугомонных детей, начавших бурно запихивать вещи в рюкзаки, стоило звонку прогреметь на всю школу. Учитель качает головой, захлопывая сборник стихотворений, и переводит взгляд в открытое окно. Мужчина полной грудью вдыхает майский теплый воздух и подходит ближе, когда слышит знакомый голос снизу. Он видит улыбающегося Хосока, закинувшего сумку на плечо. — Я закончил, а ты? — Мне еще нужно доделать кое-что, — широко улыбается Тэхен, смотря на то, как через белоснежную хосокову рубашку сквозит ветерок, пропитанный запахом распустившейся сирени. — Поезд Юнги прибывает уже через полчаса, — говорит Хосок, смотря на свои наручные часы. — Извинись за меня, я примчусь, как только смогу. — Обещай, что не просидишь здесь до ночи, — серьезно просит Хосок, прекрасно зная, что это тэхеново «доделать кое-что» значит. Тэхен кивает, смотря на то, как мужчина, не отрывая от него своих улыбающихся глаз, заворачивает за угол. Тэхен возвращается в прохладный кабинет, расстегивая первые пуговицы на своей атласной темной рубашке, и принимается стирать с доски сухой губкой, задумавшись о том, как сильно он соскучился по Юнги за эти долгие годы. Раздается слабый стук в дверь, а затем — скрип деревянных напольных досточек и тяжелые шаги. — Разрешите? — Родительское собрание завтра в пять вечера, — продолжая мыть доску, говорит мужчина. В кабинете повисает молчание, а Тэхен наконец оборачивается, подходя к столу, и, все еще наблюдая боковым зрением темный крупный силуэт, спрашивает: — Вы хотели что-то еще? — мужчина что-то черкает в журнале и после поднимает глаза. Чонгук стоит в проходе, в деловой офицерской форме, поверх которой — строгое черное пальто, совсем возмужавший, другой, чужой, не тот, что был на той станции много лет назад. Его лицо каменное и серьезное, черные брови — слегка нахмурены, будто это вошло в неизменную привычку. Тэхен не говорит ничего, просто продолжая смотреть теперь не на мальчишку, а на мужчину, который идет с ним в ровень, который теперь повидал не меньше Тэхена и ментально старше лет на десять. Чонгук медленно снимает головной убор, чтобы его учитель убедился наверняка, что да, это он, Чон Чонгук — его бывший ученик-сорванец, который так отчаянно клялся в любви в своих письмах семь лет назад. — Ты не рад меня видеть? — этот железный голос, совершенно незнакомый Тэхену, леденит кожу и парализует ноги. Чонгук делает медленные шаги навстречу, проходя сквозь парты к своему учителю, который мысленно пытается не сойти с ума. Чонгук встает неприлично близко, настолько, что Тэхен ощущает его живое дыхание, дыхание, которое он все же сумел похоронить. — Я рад, — отмирает Тэхен, протянув Чонгуку свою руку, и ничего больше, — рад, что ты вернулся живым. Не будет Тэхен слезливо шептать «где же ты был, почему перестал мне писать», отчаянно обнимая Чонгука, а тот не будет прижиматься шершавыми губами ко лбу учителя, который даст окончательную слабину, сжав Чонгука так крепко, на сколько хватило бы сил, не пропустит сквозь пальцы его черные жесткие волосы, кусая губы до кровоподтеков, чтобы не разреветься взахлеб на глазах у того, кого он вырастил и воспитал. Тэхен должен просто пожать Чонгуку руку, максимум — приобнять и похлопать по плечу, сказать, как сильно он изменился, сказать, что рад его возвращению, как подобает делать учителю. Не будет он прижиматься к Чонгуку так, будто тот может исчезнуть снова, а мужчина не будет им, Тэхеном, задыхаться, как мечтал все эти годы, сковав широкую спину своими руками, так тесно и болезненно, что земля из-под ног уйдет впервые за эти годы. Не будет Чонгука рядом с ним штормить похуже, чем там, на открытом поле, в глубоких окопах, где он считал выстрелы, пролетающие над головой. — И я рад, — кивает Чонгук с легкой улыбкой на губах, сжимая своей широкой ладонью чужую, — рад снова видеть вас, — исправляется он, ощутив четкую линию, проведенную Тэхеном. Прошло семь лет. Тэхен научился жить без Чонгука, впустил в свое сердце другого человека, который все это время был его опорой и жизненной силой. Тэхен стал счастливым и без Чонгука, а теперь, когда он появляется, затянутая рана совсем немного трещит, но уже не кровоточит. Они друг для друга стали чужими, того Чонгука, беззаботного мальчишку, забрала война, Тэхен его похоронил под самым своим сердцем, как и старого себя, того, кто обещал ждать мальчика столько, сколько потребуется. Сейчас они друг друга не знают. Изменилось все. Чонгука не было слишком долго.