Я здесь, Николай.

Клаус вглядывается в изможденное, бледное лицо Николая. Его лечат вот уже неделю, а результаты все еще неутешительны. Доктора, как долбанные попугаи, бормочут день ото дня: - Идет на поправку. Идет на поправку. Никакой поправки Клаус не видел. Ивушкин все так же бел, как мел. Почти не ест. Но пить просит постоянно. У него оказывается вывихнута лодыжка. Запущенная пневмония, сломанные ребра. Не говоря уже о множестве гематом, шрамов, всевозможных ссадин. Что ж, с последним эти недоноски, именующие себя медиками, справляются сносно. Теперь, когда с лица и золотистых волос исчезла кровавая окраска, Клаус мог сколь угодно его разглядывать. Жадно и как-то даже собственнически. О состоянии Николая ему докладывали ежедневно, но Ягер все равно не отказался от визитов к нему. Совещание показалось штандартенфюреру бесполезным, и он разогнал подчиненных раньше шести. Да они и рады были – по лагерю бродил слушок, что Ягер нынче дюже недобрый. Поэтому, его старались избегать. Размяв затекшую шею, Клаус двинулся к бару, но как назло, любимой бутылки под руку не попалось. Попалось только виски. Обычно, не изменявший врожденному эстетизму Ягер, отчего-то не доставал стаканчик. Он цедил виски с горла, вглядываясь в моросящий за окном дождь. Поздняя осень. Солнца почти нет. Прямо как тогда. В ноябре 41… Бутылка с грохотом опустилась на стол. Этот чертов русский не выходил у него из головы. Это злило и напрягало одновременно. Клаус отвык о ком-то думать. У Клауса не осталось тех, о ком бы он мог думать. Тилике – единственный друг, товарищ по детским играм. Но после одной малоприятной истории между ними пробежала, как говорят в России, черная кошка. Обоих братьев Клаус потерял под Москвой, во время провальной операции «Тайфун». Оба были пехотинцами. Оба новобранцы, рвавшиеся в бой под знаменем нацизма. А до этого, за несколько дней до того самого боя под селом Нефёдово, пришла телеграмма из дома. Скончался отец Ягера. Он нес потерю за потерей на этой войне. Интересно, а ждет ли кто этого бравого танкиста? Столько лет плена…Должно быть, Николай числится среди мертвецов. Есть ли у него мать, отец? Ищут ли его? Клаус сжал губы. Наверное, ждут. Не даром мальчишка так рвался на свободу. Тряхнув головой, Клаус похлопал себя по карманам. Увы, табак закончился. Раздраженно выдохнув, Ягер покинул кабинет и зашагал в сторону кабинета Тилике, зная, что тот всегда держал у себя завертку, другую. В коридорах было тихо и штандартенфюрер довольно хмыкнул. Все-таки, он заслужил себе звание ледяного Рыцаря Рейха. В его владениях всегда царил полнейший порядок. Всего за полгода он превратил это место в настоящий завод по переработке живого сырья. Однако, чуткий слух уловил какую-то возню в лазарете. И чей-то сбивчивый шепот. Кляня про себя исчезнувших с места поста дежурных, Клаус отправился наводить порядок сам. В полумраке виднелся сгорбленный силуэт, худой, как оживший скелет. Он неуклюже опирался на спинку кровати, едва-едва стоя на ногах. Первая мысль Ягера – побег. Этот маленький сукин сын никак не угомонится. С яростью он направился в сторону шатающегося Николая, который тихо ругался, проклиная свою слабость. - Verdammter Welpe! Gibt dir das Leben überhaupt nichts bei?!! / Чёртов щенок! Тебя что, вообще ничему жизнь не учит?!/ Николай вздрогнул, резко вскинув голову и тут же потерял равновесие. Готовясь угодить мордой в пол, он зажмурился, приготовившись к болезненному удару. И лучше бы он действительно грохнулся на пол. А так… А так упал прямо в объятия подскочившего к нему Ягера. Оба уставились друг на друга. Поворот событий, надо сказать, необычный. Николая успевает понять, что у немца удивительно теплые руки. Ягер понимает, что Ивушкин почти ничего не весит. Становится неловко. Хватка Клауса не была жесткой или болезненной. Он очень даже уютно удерживал Колю. Почти обнимал. Левая рука надежно обхватила его за пояс, правая поддерживала затылок. Вот тебе раз! Положение, прямо скажем, пикантное. Хоть бы никто не вошел… Очнувшись, Ягер – с поразившей его нехотью – толкает юношу на кровать. Это, само собой, не пол, но ребрам все равно больно, вдобавок, Коля едва успевает перенести вес на здоровую руку. - Куда ты собраться, недоумок?! Думал, удрать от меня?! С твоими то конечностями! – рычит Клаус. Он уже заносит руку для удара, но его останавливает резкий голос: - Твои чертовы доктора меня без воды оставили! Мне теперь от жажды сдохнуть?! Коля кивнул в сторону опустевшего графина. И если взгляд Ивушкина наливается злостью, то взгляд Клауса, наоборот, становится спокойным, оттаявшим. - Idioten! / Идиоты! / - бросает Клаус. И тут же растворяется во мраке, как какое-нибудь чудище из старой сказки. Николай облегченно выдыхает. И позволяет себе небольшую передышку. Однако, жажда никуда не девается, губы начинают щеметь от недостатка влаги. Он прикрывает глаза, злясь на свою беспомощность. А заодно и на Клауса с его недодокторишками. - Пей, - Коля распахивает глаза. Тянется, что бы выхватить стакан, но от резкого движения боль врезается в межреберье, захватывает часть груди. Клаус осторожно перехватывает Ивушкина, подносит граненый стаканчик к губам. Даже если бы сам Дьявол принес Николаю воду, он бы не побрезговал. Выпив все до капельки, Коля облегченно прикрывает глаза. Говорить «спасибо» не хочется, но… Но теплая рука немца, поддерживающая его затылок и пустой стакан… Ивушкин ограничивается коротким кивком. Клаус лишь сверкает глазами. - Я оставить за дверьми караул. Ты просить, если надо, - Ягер укладывает его обратно. Даже поправляет подушку. Ни дать ни взять заботливая мамаша! - И вот что, Коля. Ты уж не сдохни до того, как я планировать, - Ягер поворачивается к нему спиной, - И вот еще что – попробовать встать, я тебя жалеть не буду. - Не сдохну! Тебе назло не сдохну! – рычит в ответ Николай, - собачий сын! Ягер не обращает внимания на его слова. Он движется к дежурному посту, по дороге ища табак в кармане. - Mist! /Черт!/ Наорав на все и вся, чуть ли не угрожая пистолетом, Ягер доходит до Тилике лишь к девяти часам. Они курят молча. К себе он возвращается к полуночи.