Я здесь, Николай.

Клаус раздраженно барабанит пальцами по столу. Неуклонно приближается зима. С фронта приходят тревожные новости. Русские, словно очнувшись, стремительно ведут свои дивизии по восточной линии фронта. Смело шагают по болотам, навстречу самым ледяным ветрам. Яростными атаками отбрасывают немцев все дальше. В Берлине начинается тихая паника. Планы Вермахта неуклонно теряют силу. Да и солдаты устали. Они уже сомневаются, что русские – такие уж звери, как их малюют. Человеческая природа. Никто не лишен милосердия. Из Германии без остановки летят приободряющие лозунги, но им уже мало кто верит. Они устали. Здесь, на этой оберегаемой Богом земле, немцы вдруг понимают, что на каждую загубленную русскую душу, Союз предоставляет еще десять таких же. Сотворенных из чистой ярости, защищаемых этой дикой здешней природой. Вверенная Клаусу танковая дивизия курсантов обучается вяло. Все чаще они вспоминают дом. И если поначалу они так свято верили в разум и силу Рейха, с удовольствием наблюдали за издевательствами над пленными, то теперь стойкость и мужество советских солдат вызывает ни много, ни мало – робкое восхищение. А иной раз и сочувствие. Клаус потирает переносицу. В дверь стучат. - Betrittst / Войди/, - офицер отдает Клаусу честь и вталкивает в кабинет хмурого Николая. Клаус усмехается, поймав его недовольный взгляд. - Это ты, мой друг, - улыбается Ягер. - Тамбовская волчица тебе друг, - выплевывает Ивушкин. Клаус отпускает сопровождающего и жестом приглашает Колю сесть. Отставив стул чуть дальше от Ягера, Николай садится и вызывающе вскидывает голову. Ягер подавляет смешок. И поднявшись, направляется к шкафчику. Он отлично чувствует, как взгляд голубых глаз врезается ему в спину. Русский беззастенчиво его рассматривает. Отмечает, как строго Ягер держит осанку, отмечает изящный покат плеч, ежик коротких волос на затылке. - Я не знать, что ты любить пить, Николай, - Клаус резко поворачивается и Коля понимает, что его раскрыли. Он смущенно опускает взгляд. - В Скандинавии любят шнапс, - Ягер наливает равное количество напитка. Подталкивает изящную рюмочку Николаю, - твое здоровье! - Что б у тебя печень лопнула! – медовым голосом отвечает Николай. Напиток ему не нравится. Он вообще и до войны особо не употреблял. Так, по мелочи. Но Ягеру об этом знать не обязательно. Вернув рюмку на стол, Николай ждет. А Клаус не торопится. Он расстегивает ворот рубашки, скидывает китель. Ивушкин судорожно сглатывает. Немец вызывал в нем какие-то странные чувства. Он впивается взглядом в открытую шею. Жалеет, что не видит ягеровых ключиц. Жалеет, что не видит шрамов и ожогов на груди. В том, что они у Клауса имеются, Коля не сомневается. Губы Ягера дрогнули. - Du bewunderst mich, Russe. / Да ты любуешься мной, русский./ - Говори на человеческом языке, будь сие любезен, - Николая не нравится не понимать слов Ягера. Клаус наливает еще. Наблюдает, как Ивушкин залпом опрокидывает напиток. Ну что за дикость? Они повторяют. Снова. И снова. С разницей лишь в том, что Ягер располагает большим опытом и выдержкой, чем Ивушкин. Не привыкший к крепким алкоголям Николай чувствует, что немецкая гадость бьет по мозгам. Но он чувствует себя немного лучше. Спадает напряжение, утихает боль. Ему даже становится немного смешно. Смешно и горько. Сидеть здесь, под испытывающим взглядом штандартенфюрера. В его кабинете. За его столом. С его рюмкой в руке. - «Слишком юн для таких игр. Танкист там или не танкист,» - думает Ягер про себя. А вслух спрашивает: - Ты не бояться, что я тебя травить? Коля тихо смеется. - А мне как-то похер уже, знаешь ли. Ну отравишь и ладно. Не отравишь, значит, еще пободаемся. - По…бодаемся? Что значить? – Клаус хмурит брови. - Ну…как бараны. Знаешь, кудрявые такие. Травку щиплют. Они еще на вас, немчуру, похожи. Такие же пустоголовые и блеют постоянно. Клаус нахмуривается. Он не понимает всех слов Коли, но сравнение улавливает точно. Глаза его немного темнеют, он готовится ответить на выпад Ивушкина. Николай же борется с верхней пуговицей воротника. У Ягера жарко. И Ивушкина, к его стыду, развезло. Чего нельзя сказать о Клаусе. Ягер прежде, чем успел подумать, поднимается и оказывается рядом с Колей. Руки Ивушкина толком не слушаются хозяина. Немец помнит, что врач говорил ему о том, что у русского танкиста перебиты обе кисти. Эта беспомощная возня почему-то раздражает. Несильно оттолкнув руки Николая, Ягер сам расстегивает злосчастные пуговицы на его рубашке. И как будто бы случайно касается горячей кожи. Николай вздрагивает. Прикосновение Клауса, пусть и случайное, неправильно. Слишком странно. Слишком интимно. Слишком близко. Он испуганно поднимает глаза на Ягера. А Клаус не может одернуть ладони. Физически не может. Как завороженный, он скользит пальцами дальше, глубже. Под рубашку. Под сердце. Ивушкин забывает, как дышать. Тяжелая ласка Ягера пугает. И манит одновременно. Он запрокидывает голову, как будто соглашаясь дать фрицу возможность исследовать свое тело. Он силится сдержать стон, когда под ткань ныряет и вторая рука Клауса. Умелая. Тяжелая. Живая. Ягер борется с желанием содрать с танкиста одежду. Они останавливаются лишь тогда, когда Николай остается с полностью расстегнутой рубашкой, обнаженными плечами. Клаус жадно скользит взглядом по туго перевязанным ребрам. Понимает, что Коле наверняка очень больно. И почему-то жутко не хочется, чтобы Ивушкину было больно. Клаус вспоминает, как хлестко ударил мальчишку сегодня утром. На щеке до сих пор алел след от пощечины. Ягеру невероятно хочется зализать, зацеловать эту отметину. Да и вообще…у Ивушкина полно шрамов. Есть, где разгуляться. Он невесомо касается носом колиной щеке, отрывисто дышит ему в ухо. Тело Ивушкина отзывается дикой дрожью. Близость Ягера прошибает тонким током. Клаус склоняет голову к его шее. С губ Николая срывается стон. Невозможность сопротивляться, невозможность оттолкнуть. Да…Ягера совершенно не хочется отталкивать. Хочется наоборот. Клаус же в этот момент понимает, что его занесло. Внутренний зверь его рычит, непременно хочет сделать этого танкиста своим. Это не 41 год. Сейчас Николай законно находится в его руках. Сейчас все возможно. Ягеру не придется больше вскакивать среди ночи, выбираясь из жуткого сна. Не придется больше с горящим взглядом вглядываться в лица новых пленных, желая отыскать то самое лицо. Лицо, которое преследовало его во снах… Клаус резко отстраняется и отходит в прямом смысле от греха подальше. - Ты…, - выдыхает он, - идти к себе. Завтра быть тяжелый день. Вслушивается в рваный вздох позади себя. Коля ничего не говорит. Выходит молча, на ходу застегиваясь, сокрушенно размышляя о том, что все предыдущие пытки были просто детским садом в сравнении с этим. Обоим в эту ночь не удается выспаться. Тилике мрачно наблюдает за мечущимся Клаусом. Тот уже с неделю пребывает в крайне дурном расположении духа. Гоняет курсантов, почем зря. Придирчиво выискивает недостатки в отчетах, язвительно шипит, заставляет выполнять огромный объем работ. Тилике всегда был наблюдательным. К тому же, он знал Ягера лучше, чем заповеди Вермахта. Взгляд друга менялся лишь тогда, когда на горизонте появлялся младший лейтенант Ивушкин. Ягер следил за ним с каким-то хищным взглядом. Осматривал, высматривал, наблюдал за каждым движением. За каждым шагом. Тилике это Клаус объяснял необходимой бдительностью, ссылаясь на прошлые попытки Ивушкина сбежать. Однако, помимо пристального внимания за действиями и перемещениями Николай, Клаус так же следил, чтобы лейтенанта хорошо кормили, снабжали необходимыми лекарствами. А узнав, что кашель Николая лечится плохо, приказал перевести его в бывшую подсобку. С ночной охраной, разумеется. Но там было сухо, тепло и чисто. Окно чуть больше, свет в помещение проникал свободней. Этим утром Ягер долго не покидал кабинета. Подводили месячный отчет. Умершие, раненные. Пересчитывали накладные боезапасов, медикаментов и отдельные проблемы размещения. И все эти три часа Клаус сидел, как на иголках. Почему-то в нем поселилась уверенность, что если он ежечасно не наблюдает за Ивушкиным, то тот непременно затеет какую-нибудь пакость. Даром, что танкист находился под постоянным наблюдением. Все это начинало пахнуть керосином. Еле-еле дождавшись окончания совета, Ягер быстрым шагом – хорошо хоть не бегом – покинул кабинет. Переживать было не о чем. Ивушкин находился там, куда его отправили - на предоставленной русским танкистам ремонтной зоне. Краем глаза, Ягер наблюдал за ним. Повреждений у этой замечательной русской машины было немного. Выведенная из работопригодности трансмиссия. Производили замену узлов. У Николая со лба капает пот. Солнце яркое, и Ивушкин улыбается. Работы немало, но русский танкист рад быть при деле. В нем теплилась какая-то надежда. Однако, выкладываться на полную силу у него пока не получается. Товарищ Ивушкина, так же пребывавший в не самой лучшей форме, роняет инструмент. На рефлексе пытающийся подхватить его Николай дергается. И тут же вскрикивает от боли, опускаясь на одно колено - раны его еще не затянулись. Клаус подается вперед, не задумываясь. Но в нем, в Ягере, Ивушкин особо не нуждается. Ему помогает встать усатый соотечественник, имени которого Клаус не знает. Поддерживает его за плечо, что-то говорит. Николай отрицательно мотает головой и просит закурить. Расстояние между этими двумя сокращается. Коля благодарно кивает, сжимая зубами цигарку. На сегодня русские танкисты заканчивают - Николаю нужно отдохнуть. Усач приобнимает его за плечи. Клаус чувствует, как нутро наливается отчаянной злостью. Ему хочется пристрелить обоих. - Вздумал шутить со мной, мальчишка?! - Ягер сам не понимает, отчего его так трясет. Щенок неблагодарный! Отряд Ивушкина расходится. А молодой командир жестом показывает караулу, что останется еще ненадолго. Скрывается в бараке, где держали инструмент. Клаус еще немного выжидает и движется вслед за русским танкистом. Коля копается в гайках, придерживая поврежденные ребра. Наклоняться больно. Сидеть тоже. Он терпеливо пытается принять удобное положение. Клаус осматривает его с ног до головы, пользуясь тем, что его не замечают. Тощий и бледный Коля выглядит еще младше своих лет. У него дрожат руки, обе кисти серьезно повреждены. Проступающий позвонок выглядит как-то беззащитно и даже по-детски. Но это не отрезвляет Клауса. Ему почему-то очень тошно от мысли, что рядом с Николаем есть те, кто может вот так вот запросто коснуться его плеча. Улыбаться ему. Поддерживать. Утешать. Можно подумать, что это не он, Клаус, ночами следил, чтобы этот треклятый щенок не сдох от своего кашля. Не выдержав, Клаус придает своим словам максимально ледяной и презрительный тон: - Вы, русский, кажется, забыть, забыть для чего здесь находиться. Болтаться без дело. Меня не удивлять, что Союз проигрывать великий Рейх, с такими-то раздолбаями. Николай вздрагивает, но тут же берет себя в руки. Он, не моргнув, резко поднимается. Будто бы Клаус не видел гримасу боли на смазливом личике лейтенанта. Пережевывая почти дотлевшую цигарку, Ивушкин отвешивает Ягеру издевательский поклон: - Ну, вашество, это не я потерял всю свою роту против одной тридцатьчетверки. Клаус угрожающе двинулся на зарвавшегося юнца, вынуждая того попятиться. Ивушкин морщится, когда со звоном налетает на грубо сколоченный деревянный стол. Мелкие запчасти падают на пол и грустно звякнув, отскакивают в сторону. Клаус приближается вплотную. Нарочито мягким движением вытаскивает цигарку из колиного рта. Подносит к носу и отшвыривает, брезгливо морщась: - Ты страдать дурновкусием, Николай. Клаус смеривает Ивушкина оценивающим взглядом. - "Что ж, он и вправду недурен", - думается штандартенфюреру. Он подается еще ближе, почти касаясь лбом отросших золотистых прядей. - Совсем недурен, - выдыхает Ягер в лицо Николая. Коля, ежась под хищным взглядом, чувствует, как колотится сердце. От этой близости тело пробирает дрожью. - "Да что с тобой, Ивушкин? С ума ты спятил, что ли?!" Что-то обрывается в груди лейтенанта. Скручивается узлом внизу живота. Он вдруг ловит себя на том, что бессовестно разглядывает своего врага. Губы, тонкие шрамы. Бледная кожа, которую не брал ни один солнцепек, красиво изогнутые брови. Горящие чем-то опасно-сладким глаза Клаус, поддаваясь порыву, чуть толкает Колю вперед, вжимая в скрипящий стол. Грязно усмехается: - Ты дрожишь, лейтенант. Я так сильно тебя пугаю? Коля шумно сглатывает слюну, качает головой. - Или...? - Клаус многозначительно опускает взгляд вниз. Туда, куда обычно Ивушкин посылал фашистов. Коля чувствует, как алеют щеки. Со стыдом отворачивает голову. Клаус с силой хватает его за подбородок, чуть приподнимая: - Тебе не нужно затевать игра со мной. Даже исковерканная родная речь не кажется смешной. Это лишь сильнее вводит в замешательство. Разглядев беспомощный и растерянный взгляд солдата, Клаус смягчается. Хватка перестает быть болезненной, и он ласково гладит Ивушкина по голове. Хуже всего, что против воли, Коля отзывается на эту ласку. Контраст этого странного немца притягивает. Ягер касается его щеки. Мягко. Нежно. Так, наверное, могут касаться лишь того, кого любят... Эта мысль возвращает Николая с небес на землю. Проклятый немецкий лис! Коля дергается, стиснув зубы, уходя от прикосновений и зло вглядываясь в хитрую немецкую рожу. Ягер усмехается и отпускает юношу. - Gut. Идти к себе, мальчик. Сегодня я еще зайду. Не говоря больше ни слова, Ягер оставил Колю одного. - "Что это было, младший лейтенант?"- отчитывает сам себя Николай. Он встряхивает головой и бросается собирать рассыпавшиеся по полу гайки.