Я здесь, Николай.

Вернувшись к себе, Коля почти без сил опускается на кровать. Радуется, что она у него есть. Плохенькая, но все-таки, кровать. Здесь намного теплее, чем было в камере. Еду приносят раз, наверное, в пять чаще, чем обычным пленникам. Доктор наведывается сюда, как к себе домой. Ивушкин хмурится. Сегодня, старательно зализывая боевому бронированному товарищу раны, Николай заметил у Степана застаревшие раны. Он и сам имел такие. - Да шо ты, Никола! Подумаешь, три царапки кошачьи! Выживу, не робей! – улыбнулся Степан, похлопывая командира по плечу, - у тебя у самого вон живого места не видать. Только вот за его ранами отменно ухаживали и надо признать, он действительно шел на поправку. А вот со Степой дела обстояли отнюдь не радужно. Еще хуже – экипаж никак не упрекал Ивушкина, не завидовал его условиям жизни. Они исправно выполняли его приказы, умело приводили танк в порядок, и успевали еще душой поболеть за их правое дело. Коля раздраженно потер виски. А через десять минут отключился. Его засосало в один из кошмаров. Снился мертвый экипаж. Снился Степа с пробитой головой. И Клаус. Жестокий. Смеющийся. Холодное дуло пистолета, приставленное к его лбу. Издевательская усмешка Ягера. - Ты убить всех. Ты предать своя Родина. Ты вести их на смерть. Ничтожество, - язвительно шепчет Клаус. - Нет, нет, нет! Все не может закончится вот так! – слезы…когда это он успел расплакаться? Не закончится же? Клаус мертвой хваткой вцепляется в его плечи, трясет, как тряпичную куклу. - Ты сдохнешь, Ивушкин! Сдохнешь с позор, лишившись чести, лишившись всего, что тебе дорого. Уж это я тебе обеспечить! Николай заходится криком, зажимая уши, чтобы не слышать его смеха. Ягер продолжает его трясти, называя по имени. Коля вскакивает на кровати, проснувшись от собственного крика, задыхаясь от слез. Дышать получается через раз. - Николай? Ты жив? Коля испуганно вздрагивает, увидев рядом с собой Ягера. Тот действительно крепко держал лейтенанта за плечи. Но ни усмешки, ни ледяного взгляда, ни ненависти на лице Клауса не было. На лице этого Клауса. Ивушкин мелко дрожал у него руках. Не плакал, не кричал. Просто дрожал. И глаза у него были такие чистые и несчастные. - Не нужно плакать…все быть хорошо. Тебе…не нужно бояться, - Ягер несмело касается его волос. Он не хочет думать, что во сне Николай видит именно его. Именно его он боится. Странно, но слова немца и его прикосновение успокаивают. Дыхание выравнивается. Отпускает липкий страх. - Клаус, - тихо зовет Ивушкин охрипшим голосом, - у меня есть просьба. - Говорить, - кивает Ягер, не убирая руки. Николай смотрит ему в глаза, будто решая, можно ли ему доверять. И выдохнув, шепчет: - Дай мне погибнуть в бою. Или…или убей меня сам. Когда посчитаешь нужным. Ягер замирает. Эта какая-то детская просьба причиняет ему боль. Зачем ты так, Коль? Понимая, что Ивушкин так и смотрит на него своими чистыми глазами, Клаус, не глядя на него, кивает. - Обещаю, - проговаривает он. И сжав плечи Коли чуть сильнее добавляет, - А ты обещать мне, что не сбежать. От меня. Это несправедливо. Нечестно. Ягер лишает его надежды. За то время, что Николай провел со своим экипажем, план у них был прост: усыпить бдительность Клауса – это раз. Четко проведать территорию – это два. Три – бежать ночью, когда от них этого никто не будет ждать. В лагере был второй, так называемый, отступной ход. На случай, если враг двинется на них. Или на случай бунта. Но перед всем этим им еще было необходимо уцелеть в этих неравных учениях. - Коля, - немец вырывает Ивушкина из размышлений, - ты обещать мне это? Что ж. Пусть так. Николай попробует вывести отсюда свой отряд. Лагерь строго засекречен. Это будет непросто. Совсем не просто. Но, возможно, переданные сведения Советскому командованию через беглецов откроют местоположение противника, а значит, смогут создать эффект неожиданности. Заодно и получат данные по вооружению, количеству танков и артиллерийских установок. Это, конечно, если их тут же не запишут в предатели и с оркестром не проводят на расстрел. Коля был точно уверен в одном - если отважится уйти с ребятами, Клаус будет землю жрать, чтобы их достать. Для него это станет делом собственного принципа. - Обещаю, - обреченно выдыхает Николай. Ягер верит ему. Он знает, что Ивушкин – человек слова. Он не нарушит его даже под страхом смерти. Даже ценой свободы. Клаус искренне этому рад. На душе становится необычайно легко. За долгие, долгие годы. Ягеру хочется чем-то отблагодарить танкиста за это чувство. - Тебе нужно что-нибудь еще? – Ягер не может заставить себя убрать от него руки. - Да, - гулять так гулять. Пока Клаус такой добрый, грех промолчать, - Мой товарищ. Степан. Ну…с усами. Ты его видел. Взгляд Клауса меняется. Тяжелеет, как будто в глазницы наливают свинец. Он рефлекторно усиливает хватку на плечах Николая и тот болезненно морщится. - Продолжать, - цедит сквозь зубы Ягер. Пристально смотрит в растерянные глаза русского танкиста. - Ему бы доктора. Раны у него дурные, - просить немца стыдно. И Николай утешает себя тем, что просит не за себя. За друга. И если за это нужно поступиться гордостью, то пусть. Ягер не отвечает. Просьба Николая ему не нравится. Но почему-то отказать не получается. Эти застывшие в ожидании голубые глаза… - Хорошо, - наконец, кивает Клаус. И хищно оскаливается, - я тоже хочу просить тебя еще. От пронзительного взгляда немца становится не по себе. Клаус притягивает Ивушкина к себе. Крепко прижимает к себе такого тёплого ото сна Николая. Мягко тянет за волосы, приподнимая голову. Чувствуя, как мальчишка дрожит, Ягер самодовольно улыбается. И целует… Целует самозабвенно, утягивает обоих в пропасть. Бесстыдно прикусывает податливые губы. С боем вырывает первый стон. Оба стараются как можно крепче прижать друг друга к себе. Здесь с Николаем не приходится воевать за первенство. Он тает, плавится под горячими руками. У Клауса не хватает воли, чтобы остановиться. Не хватает ненависти, чтобы унизить. Он прекрасно отдает себе отчет в том, как на неискушенного Николая действует такая близость. Этого хватило бы, чтобы добраться до сердца врага. Чтобы нанести такой удар, от которого он никогда не оправится…Изломает, искрошит вдребезги. И кто знает. Может, Ягер еще это сделает. Бесчестно воспользуется этой слабостью русского мальчика. Но не сегодня. Не сейчас. Когда Коля такой чувствительный, поддающийся на нескромные ласки, беззащитно утыкающийся носом куда-то в шею, когда Клаус укладывает его на кровать. Было ли у Клауса в жизни нечто подобное? Нет. Он, как говорится, старый солдат и не знает слов любви. Отчего же тогда сейчас нет сил выпустить из своих цепких рук заклятого врага? Клаус вынужден остановиться лишь тогда, когда Коля возится под ним. Тяжесть тела Клауса больно давит на ребра. Он почти задыхается. - Клаус…больно, отпусти, - шепчет Николай. И осторожно отпускает чужие плечи. Перестает беззастенчиво сжимать плотную ткань кителя. Нехотя Ягер отстраняется. Оглядывает колины глаза с поволокой, распухшие от поцелуя губы. Поднимается на ноги. В глазах немца вновь собираются маленькие острые льдинки. - Я прислать врач к твоему другу. Не беспокоиться. Спи, - уже через плечо бросает ему немец и выходит. Отдышавшись, Николай и вправду проваливается в сон. Кошмары больше не снятся. Вернувшись к себе, Клаус с мстительным удовольствием бросает в огонь черновой план боевой тренировки, которая планировалась уже послезавтра. Коля выиграл еще немного времени. Для себя. И для Клауса. Для них обоих.