Я здесь, Николай.

- «Ты здесь, Господи? Это я. Клаус Ягер» Ягер никогда не молился. Не был верующим. Он верил только в себя. В свои силы. В свой ум. В свою волю. Словом, во все, в чем его заставил усомниться русский танкист Николай Ивушкин. Добрый. Светлый. С чистыми, как ребенка, глазами Николай Ивушкин. Который дрожал в его руках. Утыкался маленьким носом в шею. Николай, который боялся его, Ягера. Но все равно спорил. Который подлежал ликвидации. О котором забудут. Который сгниет в чужой земле, далеко от родины. От милых сердцу лесов и полей… Клаус постоянно видел его в смерть в кошмарах. И просыпался в холодном поту. Снова засыпал. И снова просыпался. Тилике даже предложил ему снотворное. Ягер мотнул головой и возрадовался, когда сказали, что раны колиного товарища действительно серьезны. Потребуется время. Шел седьмой час вечера. Но Николай все еще не вернулся к себе. Так было последние четыре дня. Он задерживался до глубокой ночи. А порой и вовсе возвращался с рассветом. Клаус, отпустив караул, сам отправился проверить. Ивушкин, разумеется, никого не ждал. Нечасто к нему нынче наведывались. И он был несказанно рад этой короткой передышке. Не подозревая, что за ним пристально наблюдают уже как с три минуты. Николай стоял к Ягеру спиной. Руки как будто бы сложены на груди. Спина выглядит расслабленной. - Ты решить спать здесь, солдат? – насмешливо окликает Клаус. Николай резко оборачивается. И резко прячет что-то за пазухой. Испуганно бледнеет, крепче сцепляя руки на груди. Что?! План побега? Похищенное оружие?! Замышляет очередной бунт?! Пока Клаус так ему доверяет, пользуется моментом. Ягер двинулся на перепуганного до смерти танкиста. Ивушкин отскочил шага на два и как маленький кролик, искал, где бы спрятаться. - Что ты прятать? Чего бояться? Вздумать затевать побег? – рычит Клаус. Он резко бросается на Николая, хватая за грудки, - есть, что от меня скрывать, сопляк? Почему-то сам факт того, что Ивушкин затевает против него какую-то гадость, заставлял багроветь от ярости. Любой его неправильный шаг Клаус воспринимал как личное оскорбление. Как предательство. Поэтому, Клаус не щадит. Наотмашь бьет по лицу, наблюдая, как с жалобным вскриком Николай оказывается у его ног. Но не отнимает руки, что-то так бережно защищая. Даже ценой собственной жизни. - Ты быть совсем идиот? – Клаус резко распахивает полы рубашки, разрывая пуговицы, которые и так держались не честном слове. Ожидает чего угодно. Спрятанного пистолета, карты, снаряда…да хоть иконы Богоматери… Но… Из-под колиной рубахи, с тихим писком выбирается маленький котенок. Испуганный, недовольный, что его так бесцеремонно засунули Бог знает куда, но целый и невредимый. Николай тут же подскакивает, бережно прижимая пушистого разведчика к груди. И поворачивается к удивленному Ягеру: - Оставь…Невинная же животина. Не убивай. Прошу. Он же ничего не делает…Мы его из своих пайков кормим. Ну божья тварь ведь, Клаус…Умоляю. Клаус опускает глаза на котенка. Маленький совсем, от груди матери едва-едва оторвался. Черненький и пушистый. Он треплет малыша по голове и рассмотрев поближе, проговаривает: - Это быть…кошка. Не есть он. Есть она. - Чего? – Коля непонимающе хлопает глазами. И Клаус смеется: - Это быть девица. Видеть, как хвост поджимать? Фройлин. У меня быть такая…ребенок я. Как она пробраться сюда? - А, так это Степа ее из-под завала вытащил. Бог знает, сколько она там сидела. Мы так и прозвали – Степан. Но раз девочка…Будет Степанида. Стеша, то есть, - улыбается Николай. - Сте…еша? – протягивает Клаус, - ну…быть так. Только она…быть мала совсем. Ей молоко надо. Я приносить. Они оба гладят Стешу по шерстке. Смеются. Кругом война, мертвецы складываются штабелями А здесь такое чудо. Их руку случайно соприкасаются. Они синхронно поднимают головы. Клаус опять жалеет, что поднял на него руку. На того, кто вновь оказался безвинным, бесхитростным, как дитя. Заставил испытать боль. Коля жалеет, что сразу не рассказал. Не доверился. Почему-то он твердо уверен, что Клауса обидело именно это. Ягер отстраняется. Оглядывает Николая с маленькой кошкой на руках и почти признается себе - это лучшее, что он видел в жизни. И развернувшись, направляется к выходу. - Ты куда? – кричит ему вслед Коля. - Я же сказать, нужно молоко. Я вернуться через минута. Николай впервые улыбается в спину немца. - Клаус, а как там у вас, в Германии? – спрашивает Николай. Он сидит на броне, смешно болтая коленками. Маленькая кошка Стеша с довольным урчанием лакает принесенное молоко. Ягер задумывается. Он давно не вспоминал о доме. Это было слишком больной роскошью. Слишком большой слабостью. - Хорошо, - выдыхает он, - там быть маленькие улица. Много домов. Цветы. Я садить цветы, когда быть маленький. - Тебя кто-нибудь ждет? – Николай поворачивается лицом к немцу. - У меня не остаться семья. У меня быть братья. Девятнадцати и двадцати трех лет. Они не быть как я. Они быть как ты. Добрый. Наивный. Погибнуть. Под Москвой. Я…не смог уберечь. Отец тоже быть мертв, - Клаус мрачнеет. - А мать? – осторожно спрашивает Коля. - Она умереть. Болезнь. Мне быть пятнадцать, - Клаус хорошо ее помнил. Красивую, улыбчивую, как солнце. При ней такой строгий и жесткий отец вдруг становился мягче. Смеялся. Рассказывал истории. С любовью поднимал детей на руки и кружил, как на карусели. - Мне жаль, - искренне говорит Николай. Протягивает руку к волосам Клауса. Но отдергивает. Не решается коснуться. - А мне жаль, что я снова…ударить тебя. Мне не хочется делать тебе больно, - Клаус перехватывает его руку. Перебирает пальцы. Осторожно. Прося прощение за причиненные страдания. Николай лишь пожимает плечами: - На войне как на войне, фриц. Ты ведь видел меня со спины…о чем подумал? - Я думать, ты хотеть бежать. Думать, пистолет, - честно отвечает Ягер. - Я же тебе слово дал. Слово офицера, - просто отвечает Коля. Конечно, откуда ему знать... Откуда ему знать о жестокости, о бесчеловечности мира, если он так свято верит в милосердие. И следует ему. Жестокий, кровавый, закаленный в боях враг Ягера предпочитал своей же шкурой защитить беззащитное существо. Клаус многое бы отдал, чтобы быть таким, как этот русский мальчик. Наивный. Доверчивый. Нежный. И в то же время, смелый и храбрый. Готовый идти на смерть за свою веру. За Родину. За жизни и любовь. Поднималось солнце. И они оба тонули в рассвете.