Я здесь, Николай.

Дела творились странные. Странные в жизни Германии. Странные в жизни Советского Союза. И совсем странные в жизни Клауса Ягера. Он с наиглупейшей улыбкой разглядывал пришедшую из управления бумагу. Его дивизию отзывают. На севере вспыхнула эпидемия тифа. Плохая организация неудачного похода выкосила несколько батальонов. Учения откладываются на неопределенный срок. Его, Ягера, на фронт не пускают. Русские освобождают один лагерь за другим. Кто-то должен в случае чего замести следы. Еще бы пару месяц назад это ввергло бы Клауса во всепоглощающую ярость. Как же! Самого, что ни на есть, боевого офицера, потом и кровью заслужившего свое звание, оставляют в тылу. А вместо этого он сидел и глупо улыбался. И отчаянно припоминал хоть один день из своей жизни, когда он мог вот так вот запросто вдохнуть полной грудью. Нет причины подвергать Николая опасности. Нет никакой на это причины. Теперь он полностью вверен его рукам. Он мог наблюдать за ним, без морозящего под ребрами страха. Можно было не вглядываться в каждую веснушку, в каждый трепет ресниц, задыхаясь от мысли, что завтра у них может и не быть. Николая, такого смешного, до наивности смешного, с легкой улыбкой и гордо поднятой головой марширующего прямо в объятия смерти. Его просто могло не быть. И мир бы никуда не делся. Все так же, как прежде, цвели бы васильки на лугу. Наливалась ярким соком трава. Текли бы реки, полноводные озера колыхались на ветру. Где-то далеко на севере, раздался бы крик только что появившегося младенца. Где-то, может быть, на юге зазвенела бы чья-то трепетно-печальная песня. Клаус несколько раз слышал, как играют русские на гармони. На западе поднимались бы ветра, заигрывая со стройными русскими березами. На востоке вставало бы солнце. Хотя нет. Почему-то представить себе солнце у Клауса не получалось. Ивушкин, безусловно, и после смерти не дал бы врагу спать спокойно. Отобрал бы навсегда солнечный свет. Отравил бы оставшейся после себя пустотой. Заставил бы мучиться в кровавой истоме по ночам. И медленно умирать от чувства вины днем. Сжег бы остатки покоя. И следа не оставил бы от откуда-то появившегося в Клаусе сострадания. Ягер устало потер глаза. Бросил взгляд на часы. Стрелка не двигалась. Часы остановились. Не ирония ли? Вероятно, время около шести утра. С улицы Клаус слышал какую-то возню и ругань. Но поленился закрыть окно. Сон коварной дымкой окутывал его голову. Закрыть глаза хоть на секунду. Ни о чем не думать. Всего секунда…Всего одна секунда. В окно прорывался легкий ветерок, игриво сдувавший со стола осточертевшие бумаги. И доносивший чей-то протяжный вой. Раздраженно дернувшись, Клаус поднялся. Хотел закрыть треклятое окно, а заодно и посмотреть, кому из младших офицеров следует оторвать голову за весь этот шум. Но за окном не было ни души. Шел моросящий дождь. Над небом сгущались тяжелые тучи, грозившие обратиться бурей. Крик становится еще громче. Клаус болезненно напрягает глаза, высовывается из окна. И по-прежнему не видит ничего, кроме откуда-то тянущегося тумана. - Да что за Дьявол? – тихо спрашивает сам себя Ягер. Мир вокруг какой-то размазанный, как на плохом снимке. И куда подевался, спрашивается, весь прикрепленный к лагерю взвод? Тряхнув головой Клаус резко поворачивается. Спуститься вниз. Во всем разобраться. Боже, почему так кружится голова? - Как ты можешь уйти сейчас? – по-доброму насмешливый голос. Веселые голубые глаза. Теплые ладони, держащие лицо. - Коля…, - Ягер непонимающе хлопает глазами. Ивушкин стоит перед ним, как лист перед травой. - а как ты…? - Есть ли разница? – Николай смеется. И Клаус тонет в этом звонком, как колокольчик, смехе. Ему отчего-то и самому смешно. Смешно и легко. А затем его целуют. Горячо. Задорно-вызывающе. И в то же время, настойчиво. С долгожданным, страстным стоном, который Клаус сотни раз слышал во сне. Во сне, после которого, темным утром, приходилось уничтожать позорные последствия ночной истомы. Ошарашенный вид Ягера лейтенанта ни капли не смущает. Он крепко прижимает Клауса к себе, вжимает в заскрипевший подоконник. Обхватывает одной ногой, впивается зубами в шею. И снова хрипло стонет прямо в ухо. Ягер чувствует, как рассыпается на сотни маленьких частиц. Теряется в сладкой конвульсии. Три сотни раз умирает под этим поцелуем. Господи Боже, если они сейчас не продолжат, то он сдохнет от желания прямо здесь. Захлебываясь, унижаясь до мольбы. Двинуться Ивушкин ему не дает. И откуда, спрашивается, у него взялись силы? - Коля, подождать…я задыхаться, - сбивчиво шепчет Клаус, справляясь с его пуговицами. Мне так нужно быть в тебе сейчас. Пожалуйста, пожалуйста. Отдай мне себя - Клаус, - выдыхает Николай, поднимая Ягера за подбородок, вынуждая заглянуть себе в глаза. Несколько секунд он вглядывается в такое беспомощно-растерянное лицо Клауса, в его взгляд, застланный поволокой…И вдруг делает какое-то резкое движение. Сначала Ягеру кажется, что Коля просто неудачно дернулся. Он осторожно отнимает руку от его спины. Касаеося ребер. Снова отнимает. Ладонь почему-то стала мокрой. И красной. Как хорошее французское вино… Ивушкин резко отстраняется и лишившись опоры, Ягер рухнул на пол. Лицо Николая раздваивается, плывет у него перед глазами заезженной пластинкой. Глаза молодого лейтенанта больше не веселые. И не смешные. В них вязко плещется тьма. Адская бездна. С ледяной усмешкой Николай окидывает Клауса взглядом и удовлетворенно кивнув, по-хозяйски усаживается на стол. По-кошачьи клонит голову набок. Так змея наблюдает за укушенной ею жертвой. Ягер бестолково смотрит на него. Резкой, острой бритвой все нутро рассекает боль где-то под ребрами. Клаус чувствует, что не может вдохнуть. Он остервенело прижимает руку к груди, затем ниже, силясь понять, что же это такое. Нет. Это не бритва. Это нож. Его же, Клауса, нож. С коварно выглядывающей из живота штандартенфюрера рукояткой. Под ним лениво расползается лужа крови. Отвратительно-насыщенного цвета. Клаус встряхивает головой. Наваждение. Не мог Ивушкин так поступить. Бесчестно, бессовестно пырнуть безоружного человека. Пусть и врага. Ягер снова встречается с ним взглядом и понимает: мог. - Почему? – хрипит он и слышит в ответ укоряющее цоканье. - Штандартенфюрер, - Ивушкин с презрением выговаривает его звание по слогам, - неужели ты правда думал, что я могу испытывать к тебе что-то, кроме ненависти? Кроме отвращения? Кроме ежесекундного желания выпустить тебе кишки? - Нет…, - эти слова больнее, чем еще тысяча таких ран, - пожалуйста…только не ты… Издевательский смех. - Отчего же не я, Клаус? Как раз таки, совершенно справедливо, что именно я отправлю тебя туда, откуда ты вышел. В преисподнюю, прямиком в объятия Дьявола. Слова Ивушкина отдаются эхом. Жизнь Ягера верно утекала. Он сотни раз видел такое. Эти раны не затянет и самый искусный из врачевателей мира сего. Становится горько. Больно. Яростно-больно. Конечно, черт побери! Как же он мог довериться этому коварному, бесчеловечному существу? Как мог поверить невинным светлым глазам? Кого он стремился защитить? У кого мечтал научиться доброте и сочувствию? Да-а, Ягер, ты с треском проиграл эту партию. - Штандартенфюрер, - Коля слезает со стола. Медленно движется к умирающему врагу. Без всякой жалости давит ногой на рукоятку, загоняя глубже. Перерезая внутренности. И снова издевательски зовет – штандартенфюрер, штандартенфюрер… Кто-то по-прежнему воет на улице. И Клаус вдруг вспоминает про банши. Страшная легенда. Ее хладный, адский вой… Боже, как же страшно умирать… - Штандартенфюрер! Клаус со вскриком вскакивает на ноги. Тяжело дышит, хватается за бешено колотящееся сердце. Он мертв? Это Ад? Преисподняя? Чистилище? - Господин штандартенфюрер, - тихий, испуганный голос одного из караульных. - Ч-что? – Ягер не слышит собственного голоса. Должно быть, проклятая рана лишает его голосовых связок. И Клаус отчаянно пытается ее зажать. Странно. Крови нет. Ребра целы. Угодивший в брюхо нож с легкой руки коварного мальчишки там же, где и лежал – в потайном уголочке стола. Сон. Просто сон. Клаус в своем кабинете, живой и невредимый. С остывшей чашкой кофе. С разбросанными по полу бумагами. И с испуганным подчиненным, который что-то ему говорил. - Простите за беспокойство, господин штандартенфюрер, но мы, право, не знаем что-делать…, - лепечет солдат. И показывает в сторону двери. Там мелькает знакомая светловолосая макушка. Слышится знакомая речь. - Да я тебе сейчас горло перегрызу, паскуда! Пусти меня, говорю, я не собираюсь ждать! Снова холодящий душу крик. Клаус бросается к окну. Светит солнце. Взвод солдат толпится на главной площадке, свистя и улюлюкая. Где-то рядом мелькают белые, как снег, лица военнопленных. Конечно тех, кто решается поднять голову. Раздается характерный звук хлыста. Клаус, смахивая с ресниц накатившие от напряжения слезы, вглядывается в залитую солнцем подгорку. Распятый мальчишка, орущий во все горло. Руки намертво привязаны к перекладине. Тело любовно охватывает хлыст, рассекая кожу до мяса. - Нам отвести его назад? – робко спрашивает подчиненный, кивая в сторону размахивающего руками Ивушкина. - Впусти, - Клаус вытирает пол со лба. Дверь за Колей закрывается, и лейтенант впивается в него налитыми гневом глазищами. Ивушкина прямо-таки вытряхивает от злости. Ягер напряженно и зло вглядывается в его лицо. Нет. Ясные, чистые глаза хоть и немного поблескивают от гнева, но все такие же светлые и открытые. Губы сжаты в полоску, но ни намека на усмешку или презрение. Это был тот Николай, которого он знал. А не хитрый, темный демон из сна. Однако, это не убавляло в Ягере злости. - Твоих рук дело? – шипит Ивушкин, кивнув в сторону окна. Там по-прежнему навязчиво свистел хлыст. - Не моих,- честно отвечает Клаус. - Тогда останови это! – Николай настолько взбешен, что осмеливается приблизиться к Ягеру значительно. Гораздо значительнее, чем позволял себе раньше. Клаус вскидывает подбородок: - Он наверняка нарушать правила. Это мой здесь закон. Нарушать – значит страдать, Николай. Ивушкин скрипит от злости зубами. Ему до чертиков хочется вытрясти из проклятого немца душу. Если, разумеется, она у него была. Клаус не дергается. Ему даже интересно, что собирается предпринять этот юный борец за справедливость. Бросится с кулаками? Вцепится в горло? Ледяной и жесткий взгляд Клауса давит на Николая. И он останавливается, каждой клеточкой тела понимая собственную беспомощность. - Пожалуйста, Клаус. Прошу. Он же дитя - умоляюще шепчет Ивушкин. - Много просьб, русский. Что я получить взамен? - Ягер грязно усмехается. Скользит хищным взглядом по колиным губам. После мерзкого кошмара ужасно хочется причинить ему боль. Взять реванш за это жестокое, хоть и призрачное видение. Втоптать в землю. Заставить подчиниться. Вынуть душу и оставить при себе, охраняя и охраняясь. Где-то на подкромках сознания Ягер понимает, что к его снам – скорее всего – Николай не имеет никакого отношения. Но удержаться не может. С улицы раздается звук ударившего хлыста. И снова пронзительный вскрик. Этого Ивушкин не выдерживает. Он подается вперед, неумело тыкается губами в губы врага. Клаус не отвечает. И Николай непонимающе отскакивает. Неужели он ошибся? - Это, - тихо говорит Клаус, облизнув губы, - я мог бы взять и сам. Что ты можешь еще мне предлагать, маленький танкист? Коля вздрагивает, когда Клаус впивается клещами ему в подбородок. И неловко расстегивает пуговицы у себя на рубашке. У него трясутся руки. Он стыдливо прячет взгляд. Будь Клаус в себе, будь он не под воздействием собственных демонов, он бы понял. Понял, как страшно и больно сейчас Ивушкину. И с какой отвагой он готов поступиться собственной гордостью и честью. Как беспомощно ждет он сейчас хоть немного жалости. Впервые в жизни. Надеется, что враг проявит к нему капельку сострадания. И пощадит. - «Нет, пощады тут ждать не придется» - обреченно думает лейтенант. Устав от неуклюжих попыток, Клаус бросается на него, как пантера на олененка. Прежде, чем ткань окончательно перестанет скрывать беззащитное горло, острые ключицы и покрытую синяками и шрамами грудь, Клаус с рычанием заваливает мальчишку на стол. Хорошо. Пусть будет так. Он просто трахнет его. Трахнет и все закончится. Закончится эта нелепая, абсурдная одержимость. Прямо здесь. Без всякой жалости. Без всякой подготовки. Изломает хрупкое тело под собой. Окончательно поставит на место зарвавшегося юнца. Окончательно сделает своим. И Клаус почти готов. Почти готов воплотить самые низменные мечты. Самые низменные желания. Которые отчаянно душат его по ночам и не дают дышать днем. Он резко рванул ремень на колиных штанах. Жестко придавливает к столу, рыча и хватая за горло. Лишая всяких шансов на сопротивление. - Ты так привыкнуть? Хорошо. Покажешь, чего стоишь, - Клаус с остервенением прикусывает кожу на шее. Больно. Чтобы остался след. Чтобы Ягер был единственным, кто оставит на теле русского танкиста такой след. Вглядывается в побледневшее лицо, в крепко зажмуренные глаза. И в каких-то странных размеров скатившуюся чистую слезу. Прозрачную и уроненную с такой болью. Чувствует, как Николай весь сжимается, изо всех сил сдерживая рыдания. Дьявол… Это сбивает весь запал. Начисто уничтожает самые грязные образы. В этот момент Ягеру совершенно понятно, что он на этой территории первый. Во всех смыслах. От этого становится не по себе. Коля трясется так, что у него стучат зубы. - Ты слишком дешево продаваться, танкист. Прибереги это для кого-нибудь другого. Если конечно, кто-то этого захотеть, - Ягер выдыхает это в белое, Боже, такое белое лицо Ивушкина. Выдыхает прежде, чем успевает прикусить себе язык. Эти слова прорывают и так почти рухнувшую крепость. Это последний удар, нанесенный лежачему. Повернутый в ране нож. Николай не может сдержать всхлип. А выпущенные, наконец, на свободу слезы вовсе не собираются останавливаться. За эти годы их накопилось столько, что можно было заполнить моря. Наваждение отступает. Клаус вдруг чувствует, что действительно сильно обидел беспомощного, перепуганного до полусмерти мальчишку. Вздохнув, Ягер поднимается и тянет Колю за собой, заставляя сесть. Ивушкин тут же хватается за полы распахнутой рубашки, с силой прижимает к себе, чтобы прикрыть наготу. Клаус протягивает руки, застегивает колины пуговицы. Осторожно гладит по затылку. Поправляет сбившийся воротник. Сейчас совсем не хочется обижать глупого ребенка. - П-почему ты остановился? – сдавленно спрашивает Ивушкин. Клаус убирает упавшую на лицо золотую прядь. И осторожно прижимает к себе дрожащего Колю. - Ты не хотеть этого… а я не хотеть, чтобы с тобой было так, - Ягер нежно перебирает его волосы, прижимает светлую макушку к груди. Клаус отдает приказ никого из пленников сегодня больше не трогать. Может, и завтра тоже. И послезавтра. До вечера смотрит в лицо Ивушкина, когда тот спит. В наглую дрыхнет в его кабинете. Как ребенок. Наплакавшись, нагоревавшись. И лишь надеется, что Коле никогда не будут сниться такие сны, как ему.