Я здесь, Николай.

Вечерело. Выходит, это был не сон. Ивушкин действительно продрых в кабинете Клауса Бог знает, сколько времени. Хорош разведчик, ничего не скажешь. Заботливо укрытый одеялом. Как в лучших традициях какого-нибудь художественного романа для домохозяек. Сам хозяин кабинета обнаружился сидящим за столом. С газетой в руках. При свете тусклой лампы вглядывается в плохо пропечатанные буквы. Николаю не нужно приближаться, что разглядеть в лице Клауса ужасную усталость. До Ивушкина вдруг доходит, как же мало он о нем знает. Где он родился? На юге или на севере Германии? Было ли там тепло или холодно? Кем были его родители? Что привело Клауса в этот Ад? Собственный выбор или...? А всегда ли он был таким? Из интереса Коля склонил голову набок и пожалел, что не знает немецкого. - Проснуться? – Клаус поднимает на Ивушкина блестящие, влажные глаза. Он отлично понимает всю неловкость Николая и не может сдержать улыбки. - Ага, - Коля свешивает босые ступни. И когда, интересно, он успел разуться? Чтобы сгладить неловкость и не чувствовать себя совсем идиотом, ляпает первое, что пришло в голову. Благо, с самым деловитым видом – Клаус, я спросить хотел. А что там со Степой? Я его давно не видел. Как оказалось - зря. Ягер бросает на него зоркий, ястребиный взгляд. Очевидно хочет сказать какую-то колкость. - Мне он не нравится. Пусть не стоять так близко к тебе, - Ягер возвращается к газете. Чтобы Коля не увидел, как начинают гореть его щеки. И небрежно бросает - живой твой Степа. Сидеть в лазарете. - Ты, никак, ревнуешь? - Ивушкин сладко тянется. Он давно так хорошо не спал. И где, Боже ты мой…Под боком у врага… Чудно. Лучше не придумаешь, Ивушкин! - Ты хотеть есть? - Клаус бережно складывает газету. Достает папку для подшивки. Бережно хранит такую редкую почту из родных краев. Искорки из очага родного дома. - Не хочу, - отвечает Николай. - Это плохо. Ты мало есть. Как вы там говорить? Кожа да скелеты? - Кости, идиот. Клаус, отвлекшись на эту реплику, неудачно срезает скрепку. Канцелярский нож спиливает кожу, что ножовка кору. Брызгает кровь. Беспощадно напоминая о сегодняшнем сне. Клаус тряхнул головой, не желая вспоминать подробности кошмара. - Твою же бабушку, Ягер! Ну как же тебя, безрукого, пустили за танк! - Ивушкин в секунду оказывается рядом. Дергает Клауса за рукав, заставляя сесть. Рвет кусок ткани с собственной рубашки. - Тебя же пустили, - беззлобно парирует Ягер, с какой-то идиотской - до смерти идиотской - нежностью наблюдая, как Ивушкин бинтует кровоточившую ранку. - Я, знаешь ли, цацками не режусь, - бурчит в ответ Николай. И изо всех сил старается не глядеть в развернутый чуть ли не у него под носом план крепости. Испытывает Ягер его что ли? Осторожно поднимает глаза. Нет. Не испытывает. Клаус, похоже, и вовсе о нем забыл. И это действительно причиняет боль. Ягер, великий и ужасный, по-настоящему ему верил. Не допускал никаких дурных мыслей. - "Ну и кто из нас ребенок, Клаус?" - вздыхая думает Коля. Случайно дергает импровизированный бинт сильнее положенного. - Ай, больно! - кривится Клаус. - Не нравится, зови своих этих, - шипит Николай. «Этих» Клаус звать, разумеется, не стал. Неловкая забота танкиста была ему по душе. Ивушкин усилием воли отворачивается к окну, делая вид, что наблюдает за садящимся солнцем. Оба молчат. Клаусу отчего-то неловко. Коле просто страшно. В мозгу вращаются шестеренки круче, чем осколки снаряда. Сейчас или никогда. Сейчас или никогда... Остаться здесь. С Ним. Забыть обо всем. О том, как хороша родная земля. Забыть собственные клятвы. Предать все, что ему дорого. Ради обещания, данного злейшему врагу... - Клаус, - тихо зовет Ивушкин. - Was? - Почему это все происходит? Меня то лупят, то утешают. В бой ты меня не пускаешь, а танк уже как новенький. Чего ты тянешь-то, а? Опять же, с ранами моими возишься. Снимаешь с дыбы мальчишку, когда я прошу. Чего ты добиваешься? Что ж. Рано или поздно Николай все равно спросил бы. Этому разговору самой судьбой суждено было состояться. Вот только у Ягера не было ответа. Он несколько раз открывает и закрывает рот, точно рыба, брошенная на берегу нерадивым рыбаком. И обреченно выдыхает: - Мне не хотеть видеть твою смерть. И мне не нравится, когда тебе быть плохо. Ивушкин усмехается: - Ты поэтому в меня стрелял тогда, в 41-м? - Коля, - мягко улыбается Ягер. Подходит ближе. Касается плеча. Будто объясняет пятилетнему ребенку, что не стоит брать спички, - если бы я хотел тебя убить, ты был бы мертв. Вот же сволочь самодовольная. Нет бы сказать - извини, Ивушкин, был неправ. Еще и скалится стоит. Коля устало прислоняется к оконному косяку. Господи Боже, что он еще должен сделать? Разве мало всех этих ран, мало сорванных легких и перебитых ключиц? Разве он не проявил выдержку и смиренность? Разве он мало уже отдал своей Родине? - Коля, - Ягер опускает голову и утыкается лбом ему в затылок, - я не знать, что тебе говорить. Если я знать, я бы говорить. Коля горько смеется над этой нелепой тавтологией. Смешно и страшно. - Зато я знать, Ягер. Решение было принято. Оставалось только узнать, есть ли жизнь там, за завесой? Ад или Рай? Что там еще? Где билеты брать, контроллер? Дурак ты, Ивушкин. Говорила тебе мамка - читай книжки. Авось, сложилось бы все по-другому... Он поворачивается к немцу лицом. Вглядывается в его глаза. Изо всех сил ищет в себе крупицы былой ненависти. - Ты...боишься меня? - тихо спрашивает Ягер. Впервые произносит что-то сносно, без идиотского акцента. И потому, его слова кажутся слишком серьезными, - я виноват...перед тобой. Ты простишь? Ивушкин не отвечает. Сам привлекает Клауса к себе. Позволяет вжать себя в несчастный подоконник. Позволяет склониться к своей шее. Позволяет начаться горестно-сладкому поцелую. Утонуть в нем. Спрятаться. Скрипя зубами, задушенно мычать куда-то Ягеру в ухо. А самому Ягеру все это до невозможности напоминает сегодняшний кошмар. Открытое, горячее возбуждение. Порочное и чистое одновременно. Они уже не целуют друг друга, а вгрызаются. Ягер резко разводит ему ноги коленом. И чуть не воет, ощутив такое же каменное желание врага. Враг ли ты мне? Ивушкин, задыхаясь от перекрывшего горло возбуждения, бесстыдно трется об колено немца. Его снова затягивают в поцелуй. И Боже, он ни за что не может этому противиться. Все клеточки тела буквально изнывают от желания прижаться ближе. Врасти в него корнями. Остаться с ним. Всегда. Повсюду. Привязать к себе. Клаус позволяет остервенелой страсти занять место былой нежности. Первобытной. Силой, которая способна подчинить себе русское сердце. Ягер целует грубо. Искусывает в кровь губы, тут же зализывает ранки. Железной хваткой опускает руки на бедра, и Ивушкин снова стонет почти в голос. Отчаянно пытается не повторить, когда Клаус тянет его за волосы, открывая беззащитную шею. Скользит языком по горлу. И вдруг впивается взглядом, прижимая к себе так, что хрустят кости. - Не бояться, что я убить тебя сейчас? Воткнуть нож в ребра? - Ягер не просто спрашивает. Он требует. Встречает открытый, честный взгляд. И горький смешок: - А мне все одно уж. Доигрался. Пусть сегодня будет так, как ты хочешь. Ягер удовлетворенно кивает. И стаскивает Колю с подоконника. Толкает в сторону кровати. Тихо ругается, когда Ивушкин путается в своих ногах. Старшему лейтенанту не дают перевести дух. Едва он коснулся спиной постели, Клаус наваливается сверху. Сковывает запястья горячей рукой, поднимая их над колиной головой. Не сдерживаясь, трется об распластанного под ним Ивушкина. Ягеру безумно хочется, чтобы тот ощутил степень его возбуждения. Дальше летит одежда. В хаотичном порядке сбрасывается на пол. Ягер резко переворачивает Николая на живот. Оглаживает спину, целует выпирающе-острые позвонки. Вгрызается зубами в затылок. Снова целует, вырывая беспомощные стоны. С боем достойно отвоевывает каждый. Из вредности мучает. Доводит до мольбы. Отчаянной, чистой. Первозданной. - Клаус, я не могу больше. Сделай же это, умоляю, - сил у Ивушкина больше нет. Иначе он умрет прямо здесь, нагой и лежащий под Клаусом. Ягер с секунду колеблется. Больно, скорее всего, будет обоим. Да и не приходилось ему иметь дело с такими, как Николай. Клауса, как правильно, окружали личности непременно искушенные. Он порывается взять хоть что-нибудь, что сможет облегчить боль. Но его тут же перехватывают за руку. Ивушкин качает головой. Не нужно его жалеть. Пусть будет, как будет. Ягер входит одним рывком. Коля сдавленно кричит в подушку. Ужасно больно. Но сам факт того, что Клаус от него почти неотделим, взрывается в голове восторженным салютом. Да, ему точно понравится. Ягер замирает, осторожно гладит по волосам, извиняясь за причиненную боль. С досады Ивушкин бьет ладонью по мягкому одеялу: - Да твою мать, Ягер! Я тебе не девица, не рассыплюсь! Двигайся же, сукин сын! Клаус хмыкает. Характерно дернулся уголок рта. Ну хорошо. Он двигается, трахает то короткими рывками, грубо схватив за бедра, то входит в полную силу. Проскальзывает под живот сильная рука. Болезненно-восхитительно сжимает член. Клаус снова резко вонзается. Крепко сжимает каменный стояк противника. Наваливается грудью на спину, до хрипоты вдавливая в кровать. И наклонившись к уху, проговаривает: - Вздумаешь проделывать такое еще с кем-нибудь, ходить больше не сможешь. Ты понимать? Коля что-то сдавленно бормочет. Делает движение назад, пытаясь восстановить блаженную связь. - Ты понимать? - Клаус сжимает еще сильнее. Еще крепче. Еще ближе. - Да все я понял, Ягер! - выкрикивает Коля. -Guter junge /хороший мальчик/, - Клаус зарывается носом в его волосы. Вдыхает запах. И снова резко натягивает. Двигается с ошеломительной скоростью. Что-то бессвязно шепчет. Утыкается лицом в затылок. Ивушкин уже не кричит. Не стонет. Бесстыдно воет под не знавшим усталости немцем. Беспомощно умоляет не останавливаться. Клаус кончает первым. За ним следует и задыхающийся Ивушкин. В груди, внизу живота, в голове фонтаном брызжут горящие звезды. Бывает ли что-то лучше? И есть ли смысл этому противиться? Есть ли вообще смысл противиться столько сногсшибательной страсти? Клаус, наконец, позволяет Коле дышать и скатывается на бок. Все в нем трепещет. Поднимается вверх и падает вниз. Колотится от невероятного восторга сердце. Почувствовав под боком какую-то возню, Ягер собственнически прижимает Колю к себе. - Ивушкин, иметь совесть. Ты проспать день спокойно. Я хотеть спокойно спать ночь. Дернуться - я тебе нос сломать. И накрывает обоих одеялом. Что ж, герр Ягер. Совесть свою сегодня Николай действительно планировал поиметь. Поднимался рассвет. Коля бросил последний взгляд на спящего Клауса. Не удержавшись, невесомо коснулся губами виска. - Я вернусь. Ты только не пори горячку. Верь мне, Клаус. Пожалуйста, - шепчет он. Ягер лишь бормочет что-то во сне и переворачивается на другой бок. Ивушкин, молясь всем Богам, отцепляет нужный ключ от остальной связки. С колотящимся от страха сердцем покидает кабинет Ягера. Поднимался проклятый рассвет…