Я здесь, Николай.

- Ты чего удумал, командир?! Коля морщится, когда Степан от души прикладывает его спиной к дереву. Безбожно трясет, как тряпичную куклу. - Обратно во фрицову-то пасть?! Щас! Никуда ты не пойдешь, хоть прямо тут меня прирежь! Они спорили вот уже час. Безнадежно теряя время. - Да послушай ты меня, Степан Савельич! – Ивушкин сбрасывает с плеч руки товарища, - Я знаю Ягера. Знаю, как он думает. И искать он будет в первую очередь меня. Глядишь, еще немного повожу его кругами по лесу. А вы за это время до границы доберетесь. Идите только ночью, подальше от проселочных дорог. Пара дней пути и считай, почти дома. Пойду с вами – всем четверым хана, на том свете песни будет кукарекать. Он оглядывает взглядом свой почти экипаж. А хорошо бы в бою они с немцами пободались, хорошо! Потрепали бы несокрушимые вермахтовские дивизии. Жаль, что все вот так. - Это приказ, господа танкисты, - Ивушкин повышает голос для порядка. Голос-то повышает, а у самого нутро наружу от страха лезет. Ягер действительно охотится за НИМ, идет по следу, как охотничий пес. И найдет. Непременно найдет. Душу Дьяволу продаст, но найдет. - Валите, парни, - Коля натягивает на лицо улыбку. Позволяет себя обнять напоследок. И еще долго вглядывается в колыхающиеся деревья, в спину уходящим товарищам. Успокаивает себя тем, что так у них будет шанс. Малюсенький, но все же шанс. А у Ивушкина, в свою очередь, будет шанс объясниться с Клаусом. На прощение он, само собой, не надеялся. Но увидеть его еще хоть разочек… В этом отказать себе Николай просто не мог. Присел на минуту. Прямо на земле вычертил примерную карту местности, соображая, как выиграть еще пару дней. Скорее всего, всю живую силу Ягер уже согнал к границам, дабы не дать пленникам покинуть свои владения. Значит, в лагере мало кто остался. Если успеть туда к завтрашнему утру, устроить небольшое представление в сонном царстве, то Клаус бросится обратно. Побоится, что Ивушкина пристрелит кто-нибудь до него. Явится, никуда не денется. Со своим хреновым сопровождением. Пока они будут гоняться за Ивушкиным, у ребят будет время сбежать. По крайней мере, он на это надеялся. В общем, ловкость рук и никакого мошенничества. Разве что чуточка безумия. Ночь Ивушкин благополучно пережил, передвигаясь короткими перебежками. Повернувшись лицом к северо-западу, поджег иссохшуюся осину. Разбросал клочки рубашки к югу. И на всякий случай, бросил обувь на дальнем берегу реки. Жалко было бросать, босиком не сладко придется. Но, как говорил старшина – мертвецам она ни к чему. А он и есть мертвец. Бьется, как пойманный бельчонок, но ястребу маленькие коготки не страшны. Дело времени. И оно поджимало – за елями уже виднелись первые лучи солнца. К полудню Николай заметил три конвой-экипажа, направляющихся по дороге к лагерю. Хорошенькое начало! Идиоты сбились с пути. Видимо, как и предполагал Ивушкин, ночью двинулись к источнику дыма – той самой осиной, которую он так удачно подпалил. А сообразив, попытались снова выйти на дорогу. По остаткам болотистой глины на багажниках, Николай ехидно усмехнулся – сели. Сели, сукины дети, в этом самом болоте и сели. За конвоем тихонько плелся тягач. Бедный малый, что его вел, чуть ли не засыпал на ходу, проклиная и сбежавших, и собственное начальство, и Бог знает еще кого. Ехать часа три – не меньше. А пешочком так и все восемь. Пока Ивушкин прикидывал, как сократить путь, одна из машин налетела на бугор. Жалко крякнуло и отскочило колесо. Послышался голос толстяка-водителя. И как он только себя впихнул в эту несчастную форму, спрашивается. Жрет, небось, сука за троих. Выглядел этот внушительный товарищ крайне недовольным. - «Что, ребятки, папочка Ягер уже навалял, небось?» - злорадно думал Ивушкин. Всего семь человек. Плюс бедняга-тягач. Вот если бы представился шанс туда забраться. Не пришлось бы на своих двоих идти. Товарищи, тем временем, переругивались друг с другом. После недолгих споров они, как понял Ивушкин, решили плюнуть на чертово колесо и передвигаться с помощью тягача. Сонный водитель выбрался наружу, получил подзатыльник за нерасторопность и медленно стал вытаскивать трос, зевая и вяло переругиваясь с остальными. А вот Николай цену времени знал. Пока немцы кряхтели и щурились от солнца, он сумел подобраться ближе и залег в камышовых кустах у вырытой траншеи. Снова выслушал поток немецкой ругани. Дальше послышался звучный хлест, как от удара. Коля чуть приподнялся и разглядел – у сони-водителя тягача, видать, лопнуло терпение, и он от души зарядил толстяку в лоб. Тот, устояв на ногах и подтянув ремень, бросился на обидчика. Кто-то из присутствующих смеялся, кто-то пытался растащить дерущихся. В любом случае, Коле хватило этого времени – юркнул в люк и был таков. Оставалось только дождаться, пока гражданин-немец вернется обратно. - «Ну давай, дружище, залезай уже обратно, не могу я тебя тут ждать» - лихорадочно думал Ивушкин, ни на секунду не отрывая взгляд от входа в тягач. «Дружище» появился спустя минут десять. В то время, как Ивушкин силился не заснуть – сказывалась смертельная усталость, ощущая, как гудят и кровоточат ступни. Дождавшись, когда водитель полностью усядется, он хорошо поставленным ударом зарядил тому в скулу – парень сполз с сидения, не успев и вскрикнуть. - Вот и славно. Очень даже…славно, - прошептал Николай и двинулся вперед, нахлабучив шлем себе на голову. От греха подальше. За ним вяло сипнул немецкий экипаж. От неожиданного успеха подскочило сердце. И тут же ухнуло вниз. Успех успехом, а впереди одно – смерть. Если повезет, быстрая. Если Ягер не станет с ним возиться. Опять же – если повезет. Приближались они несправедливо быстро. Этого времени Коле не хватало, чтобы попрощаться с жизнью. Но вспомнить хорошее он сумел. Неожиданно вернувшегося с фронта отца, слезы матери в тот день. Первый поцелуй на школьных танцах, Витьку-соседа, с которым они изрядно потрепали нервы тетке Люсе, обворовывая яблони и задыхаясь от смеха, удирали от ее скалки. Первый танк. Т-34 76. Первый экипаж. Гармонь Степана Савельича. И такие редкие телеграммы из дома. Клаус, сопящий у него под рукой… Да, это оно тоже относил к хорошему. Возможно, лучшему… Что ж, все не так уж и дурно. - «Не так уж и дурно, Ивушкин. Не дрейфь. Вдруг там и вправду лучший мир?» Проходя через шлагбаум, Николай неудачно тормозит. Тихо ругается и переключаясь, замечает знакомый взгляд пронзительных серых глаз. У него останавливается дыхание. Клаус курит, прислонившись спиной к стене. Он выглядит ужасно, ужасно усталым. Потерянным каким-то. Таким, что у Николая сжимается сердце. Он даже не думает, о том, что весь его безумный план вылетел немцу пол хвост. Очухивается лишь тогда, когда слышит стук по броне. И осторожно двигается дальше. Толстяк из экипажа что-то напряженно говорит Ягеру, трясясь, как осиновый листок. Клаус слушает его молча, спокойно. Так же спокойно бросает дотлевшую сигару на потеплевший от солнца плац, раздавив ботинком. А потом резко выхватывает пистолет. Готовится спустить в незадачливого солдата всю обойму. Просто, чтобы стало легче. Просто, чтобы выпустить наружу то, что скопилось за это время. Дальше все происходит, как в тумане. Ивушкин неуклюже покидает свое временное пристанище, зовет Клауса по имени. Прежде, чем понимает, что делает. Прежде, чем у него отключаются воспаленные мозги. Прежде, чем Клаус меняет цель. Прежде, чем холеный, блестящий Mauser C96 направляет дуло ему в грудь. Коля не может понять, сколько времени прошло с тех пор, как они встретились взглядами. Он даже не может понять, почему он все еще жив. И глаз Клауса разобрать не может – там вспыхивала и гасла надежда. Клаус говорит – «kniend» /на колени/ И Ивушкин, сглотнув, покорно опускается. Клаус изо всех сил бьет его по лицу. И Коля снова не противится судьбе. Только утирает кровь с лица. Грустно улыбается. Боится, что Клаус забьет его раньше, чем он успеет сказать заветное. То, что повторял себе на протяжении этого короткого путешествия. И ночью, и днем. Сплюнув на землю собственную кровь, Ивушкин поднимает спокойные, смирившиеся светлые глаза. Тихо проговаривает: - Я не предавал тебя, Клаус. Клянусь. А потом весь мир закружился у него перед глазами. Теряя сознания, Ивушкин думает: - "Эх...а ведь лучше бы это был Mauser C96...Новенький, свеженький...а тут какой-то удар сапогом...Расстройство"... Тук-тук. Тук-тук. Разве поезда всегда так громко стучат? Как молотком, ей-Богу. Настойчиво так: тук-тук, тук-тук. Голова разрывается, честное слово. И пить ужасно хочется. Ивушкин ослабляет галстук на рубашке, просит проводницу прикрыть окно. А заодно и принести стаканчик горячего чая. Или воды, на худой конец. За окном проносится какой-то странный город. Трубы и трубы. Целый лес труб! - Прогресс у них, понимаешь ли, - ворчит Ивушкин, разминая затекшие ноги. Одна мысль: скоро дом. Совсем немножечко. Уж кондуктор вот-вот объявит названия родной станции. Будет там и поле, как говорил политрук, для деятельности, и лес, и солнце, и птицы. И вкусные мамины пирожки. И колодезная вода. Ах, как же приятно возвращаться домой! Улыбчивая проводница - женщина средних лет, розовощекая и красногубая - вручает Ивушкину чай, и почему-то треплет по волосам. - Скажите, а до Константиновки далеко еще? - у чая какой-то странный вкус. И пахнет он солью...и железом. Кровью. Женщина глупо хлопает глазами. - До какой Константиновки, родной ты мой? Впереди Берлин! - улыбка проводницы становится еще шире. Она мягко поворачивает голову Ивушкина к окну, - ты сам посмотри, солдат! Хоть Николай никогда и не видел его, этого Берлина, но много раз представлял. И ни секунды не сомневается - это он, вражья столица. Как же это?! Куда?! Прежде, чем Ивушкин задает вопрос, поезд сильно дергается. Горячий чай брызгает на грудь, обжигая ужасно больно. Так больно, что перехватывает дыхание. Ни вдоха, ни выдоха. Николай панически хрипит - легкие как будто наполнились водой, со рта тянется кровавая слюна. Он начинает отчаянно кашлять, внутрь как будто насыпали стекло. В голове мелькает детское воспоминание: так избавлялись от мышей и крыс в деревнях, насыпали в подполье битое стекло. Трехлетний Коля отчаянно рыдает, дергая маму за подол, ему ужасно жаль маленькую мышку... И непрекращающееся тук-тук, тук-тук... - Komm zu dir, Ratte. /Приди в себя, крысеныш/ Плеск воды и Ивушкин с трудом разлепляет глаза, не соображая, где потолок, а где пол. Все качается и кружится. Поезд исчез вместе со странной проводницей. - Слава Богу, не Берлин, - выдыхает Коля. Взгляд по-немногу проясняется. Он дергается, что бы протереть лицо руками, но чувствует лишь боль да какой-то странный звон. Ну да, Ивушкин, тебе ли не знать? Цепи. Они, родные. У фрицов фантазии-то за эти четыре дня не прибавилось. У Николая находится немного силы для усмешки. - "Значит, друг Коля, с чего начали, тем и закончим" Мелькает и исчезает чья-то тень. И вновь появляется. Дверь знакомо скрипнула. Петельки, стало быть, так и не смазали, засранцы. И снова тук-тук. Звук немецкого каблучка. Точенного. Звонкого. - Ну здравствуй, Коля. Уголок рта дергается. Ну хоть сам явился, не оставил на растерзание своим псам, и на том спасибо. Клаус холодно усмехается, с хрустом разминает шею. За ним тянется что-то длинное, тонкое, как колосок. Заметив непонимающий взгляд Ивушкина, Ягер щелкает кнутом. Добротная вещица. Крови будет много. - Что, сам со мной возится собираешься? - скалится Ивушкин, для порядка дернув цепью. - Не могу себе отказать, meine liebe*, - широко и опасно улыбается Клаус. Становится больно. Больно слышать ненависть в этом голосе. Как будто на старую рану от души высыпали горсть соли. Ивушкин снова опускает голову. По крайней мере, они снова увиделись. В последний раз. *любовь моя