Я здесь, Николай.

Клаус движется мягко, как дикая кошка, готовая наброситься на заблудившегося на свое несчастье олененка. Вслушивается в рваное дыхание Ивушкина. В тишине раздается лишь только звук его шагов. Заходит за спину. Так близко, что Николай чувствует его выдох у себя на затылке. Того и гляди, волосы дыбом встанут. В спину болезненно тычется рукоять кнута, заставляя вздрогнуть. Медленно движется вверх по позвоночнику, плавно сходит вниз. Снова ползет вверх. Коля понимает, что Ягер нарочно не торопится. Нутро-то у него точно изнывает выпустить Ивушкину кишки. Терпит, сволочь коварная. Знает, как пить дать знает - ожидание боли хуже, чем сама боль. Ждет, пока противник пропитается страхом, промаринуется безысходностью и отчаянием. Тогда и только тогда можно будет приступать и ко второй части марлезонского балета. Запястья стерты до крови, как и маленькие ступни. По лесу, значит, босиком носился, идиот. А Клаус так рассчитывал, что в золотоволосой головенке найдется хоть крупица ума. Выкусите, герр Ягер, умом тут и не пахло! - Не тяни, Ягер. Делай уже, что задумал и иди к черту. Я, знаешь ли, чесаться начинаю, когда ты у меня за спиной маячишь, - Ивушкин изо всех сил крутит головой. Но как ни силится, Клауса ему не видно. В ответ слышит короткое хмыканье. Клаус обхватывает его со спины. Проходится ладонью по животу, ребрам, груди. Несильно сжимает горло. Приподнимает подбородок. Не может удержаться - зарывается носом Ивушкину в волосы. Жадно, по-звериному втягивает запах леса. И шепчет: - Раз ты настаивать... Коля испуганно вздрагивает, когда слышит треск рвущейся рубашки. Шумно сглатывает. Не может остановить предательскую дрожь в теле. - Что ты натворить, глупый щенок? - Ягер выговаривает это почти по слогам. И вдруг резко хватает за волосы, заставляя вскрикнуть. Уже не выговаривает. Орет во всю глотку: - Ты хоть понимать, идиот, что тебя могли убить?! Клаус по-змеиному выворачивается и вот он уже смотрит в испуганные глаза Коли. - Ты хоть понимать, что я чуть не умереть, когда ты сбежать? Грозно бьется о сырой пол кончик кнута. Клаус заносит могучую руку для удара. И Ивушкин закрывает глаза, покорно принимая жестокую расправу. Удар. Еще один. И снова, но уже быстрее. - Идиот! Удар. - Кретин! Удар. - Безголовый мальчишка! Удар. Дальше слов Коля не разобрал. Решив, что русские слова для такой отчаянной злобы никак не годятся, Клаус перешел на родной язык. Еще через минуту Ивушкин решился открыть глаза. С удивлением понял, что кнут не принес ему никакого вреда. Ягер от души размахивал им, звенел в воздухе характерный свист. Но бил точно рядом с Колей, никак не задевая его. С открытым ртом Николай наблюдал за тем, как Клаус еще раз тридцать колотит ни в чем не повинный пол. Лишь на последнем ударе рука его немного дрогнула и кончик кнута врезался Ивушкину в скулу, рассекая кожу. Он, к собственной чести, не вскрикнул. Только рвано выдохнул, жмурясь от боли и брызнувшей в глаза крови. Клаус остервенело швырнул кнут на пол. Отошел на несколько шагов, хватаясь за голову. И резко развернувшись, зашагал обратно, схватив Колю за затылок и притягивая к своим губам. Целовал долго, грубо и нежно. Наказывая и утешая. Заставляя Ивушкина стонать себе в рот. Железной хваткой держал за затылок, не давая вдохнуть. А Ивушкин ужасно, ужасно жалел, что у него скованы руки. Прижать Клауса к себе хотелось до сумасшествия. Он мог лишь постараться прижаться к нему посильнее. И уверять себя, что не умирал с тоски по нему каждый день в этой разлуке. Смертельной тоски Ягер обхватывает его за бедра, вгрызается зубами в шею. Снова в губы. Ключицы. Тянет за волосы, покрывает поцелуями щеки, нос, глаза. Размазывая кровь, тихо шепчет: - warum tut es so weh, deine Wunden zu sehen?.../почему так больно видеть твои раны?.../ Ивушкин лишь старательно ловит движения немца губами. Просит освободить его, натыкается на яростный взгляд: - Нет! Ты не заслужить это! - Клаус, пожалуйста... - Заткнись! Он снова оказывается за спиной. Рывком лишает Николая последних клочков одежды. Грубо обхватывает за бедра. Внутри Ивушкина все знакомо трепещет, дрожит, изнывает от желания. Он не решается торопить немца, смиренно ждет, только пытается прижаться ближе. Издает стон блаженного облегчения, когда Ягер, наконец, овладевает им. Он не извиняется за боль, как в прошлый раз. Двигается рвано, с животным рычанием. И никак не касается Ивушкина там, где сейчас собралась вся его сила. Тот протяжно хнычет, приподнимается на носочки. - Клаус, - жалко шепчет Ивушкин. И вскрикивает, когда железная рука сковывает горло. - Я велел тебе заткнуться, - рычит Клаус, не останавливаясь. Ивушкину остается только стонать от страсти и нетерпения. Ягер давит на поясницу, заставляя прогнуться настолько, насколько это возможно. От этого пленник беспомощно виснет на цепях. Оковы перетирают кожу под давлением веса и по руке, двигаясь к плечу, катится капелька крови. - Ты быть слишком хрупким. Как ты вообще выжить на войне? - ворчит Клаус, но приподнимает Ивушкина, перенося его вес целиком на себя. И со всей силы насаживает. Оба тонут в крике. Клаус, наконец, касается члена противника. И вслушивается в каждый хриплый стон. На секунду Клаус замирает, прижав Николая к себе. Цедит между зубов: - Ответь мне, глупый лисенок, почему ты вернуться? - Ягер, мать твою, давай уже потом поговорим! Нашел время для лирики! - Отвечай! - Клаус вновь отпускает его под жалкий скрип цепей. Хватает за волосы, входит со всей силы, нарочно причиняя боль. Ивушкин вскрикивает. И склоняет голову на бок, чтобы проклятый немец это услышал, поскольку повторять не собирается. Еще не хватало! - Я люблю тебя, Клаус, - слова получаются совсем не такими, как Коля хотел. Вместо железа в нем слышатся какие-то детские нотки. И это возымело эффект. Ягер осторожно приподнимает его, сцеловывает набежавшие на глаза слезы. Двигается мягко, заполняя собой все нутро. Ласково касается затылка, короткими, легкими поцелуями покрывает плечи. И не может остановиться. Ему всего мало. Как коту ведерка сметаны. Все завершается поцелуем. Стон проваливается куда-то в губы и тайком пробирается в сердце. Отдышавшись, Коля откидывает голову назад, Клаусу на плечо. - Я не предавал тебя. Я бы все равно вернулся. Ты уж как хочешь, немец. Хочешь - бей, хочешь - своей же рукой горло перережь. Будь по-твоему. А жить без тебя там моченьки никакой нет. Ягер покидает тело Ивушкина. В воздухе брякают ключи, а через мгновенье Коля падает в его объятия. На ногах он стоять не может, поэтому Клаус вместе с ним опускается на пол. Срывает с себя рубашку, накрывает ходящие ходуном плечи. - Все мне на зло, да? - бережно осматривает запястья, стертые в кровь ступни. Прижимает к себе светловолосую макушку. - А как же. Насолить тебе, Клаус Ягер, отныне моя профессия, - Ивушкин говорит слабо, а потом и вовсе проваливается не в то в сон, нет то в обморок. Не видит, как долго Ягер укачивает его на руках, все равно что родное дитя. Не чувствует, как его поднимают с ледяного пола. Уносят туда, где не холодно и не страшно. Но неизменно слышит упрямое "тук-тук, тук-тук"