Use(ful)less

— Что ты несёшь? Какое, к чёрту, не был человеком?! — Рука Эмилии не просто выпускает ладонь Манджиро, а слегка отталкивает её от себя. Она обнимает себя обеими руками в надежде найти в собственном почти обессиленном теле хоть какое-то спасение.       Боже, как она могла быть настолько недалёкой и всё это время не осознавать содеянного? Как она только может сама называть себя человеком, забрав чью-то жизнь? В голове, словно картинки первого снятого в мире фильма, прокручиваются чёрно-белые кадры того момента, когда она в последний раз видела глаза Кио открытыми.       Она убийца. Она, блять, застрелила человека! Мозг судорожно пытается найти оправдания; ищет лазейки, в которых наверняка прячется стоящее содеянному преступлению оправдание. Это была самозащита! Она никогда до этого не стреляла из пистолета и по случайности попала в горло. Да, картинка складывается. Ведь есть даже камеры видеонаблюдения! Она спасена! Все увидят, как она была чуть ли не изнасилована, а затем насильно помечена, словно блядский скот на блядской ферме. Это видео увидит её мать, возможно, какие-то отрывки даже покажут по телевидению, и… Нет, о Боже, только не это!       Эми падает на песчаный грунт, словно в неё саму только что выстрелили и она бездушным телом свалилась на землю. Просто упала, просто потому что захотелось; просто потому, что в голове сейчас творилось невесть что, и мозг был не способен отдавать нервным окончаниям хоть какие-то приказы, вынуждая те отключиться на неопределённое время. Просто потому, что ноги уже не держали, руки болели, и вообще всё тело ломило; просто потому, что она не знала, что ей сейчас следует делать.       Она не хочет сообщать об убийстве в полицию. Понимает, что ей, так или иначе, грозит суд, и боится, что это дело будет проиграно. Слова Майки, всё так же сидящего на своём байке, всплывают в голове.       Общество точно то ещё говно, раз она, жертва насилия, боится рассказать полиции об убийстве при самозащите, опасаясь, что всю вину свалят на неё.       Андо лежит на спине и смотрит на уже тёмное небо, простирающееся перед её глазами. Девушка чувствуют себя опустошённо. А ещё хуже то, что она не понимает причину своей опустошённости.       Почему она не падает в обморок? Почему не впадает в ярость? Почему она так спокойна? А где же истерика, может, даже начало психоза с галлюцинациями в виде умершего Игараси, преследующего её по пятам? Почему ей не так страшно, как должно быть, почему ей не так грустно, как должно быть, почему она, чёрт его дери, даже не плачет?       Внезапно Эми ощущает, что грунт под спиной оказывается очень холодным. Всё тело будто оказывается на кровати из длинных-длинных и невероятно острых гвоздей. Боль от холода начинает разливаться по всей плоти, но девушка продолжает лежать на спине, представляя, что это её кара за совершённый непростительный грех. До слуха доносятся лишь редкий гул машин на возвышенном склоне дороги и еле уловимое журчание реки. Через пару минут мозг Эми потихоньку приходит в себя — после некой перезагрузки, по истечении которой в нервной системе устанавливается новая системная прошивка. Становится настолько легко, что Андо даже решается на умственную активность.       А когда труп Кио найдут в этом контейнере? А найдут ли его вообще? Да кому нужна эта железяка? Вопросы один за другим настилают просветлевшее сознание, теперь находя куда больше отмазок от похода в полицейский участок.       Нет, она точно не пойдёт в полицию. Просто сделает вид, что ничего не произошло. Это будет её прощение для Кио. Она не расскажет никому о том, что он сделал с ней, а взамен он… Нет, он уже не сможет… Она сама никому ничего не скажет о том, что сотворила с ним.       Это сделка между двумя не совсем равными сторонами, однако никто сейчас не сможет сказать Андо «нет». Никто, кроме того парня, чьи шаги практически бесшумны на песчаном грунте, пока тот не оказывается прямо перед Эмилией. Больше половины неба перекрывается фигурой Манджиро, который, слегка склонившись над телом девушки, смотрит в глаза своего соулмейта, своими чёрными Марианскими впадинами буравя в её больших, уже менее затуманенных глазах, две такие же огромные впадины, как и его собственные.       С обеих сторон его лица свисают пару прядей светлых волос. А одна прядь, которая до этого была завязана, вырывается из крепкого захвата резинки и как-то странно спадает на лоб, вынуждая взгляд Эми сконцентрироваться на этой противоречащей её педантично-перфекционистской натуре пряди. И без того не совсем симметричная причёска Сано теперь выглядит куда более асимметрично. Раздражает. — Ты же сейчас не думаешь ни о какой глупости, да? — Майки внимательно всматривается в лицо девушки. Бледная кожа лица будто бы сияет на фоне тёмно-бежевого грунта, вынуждая глаза спотыкаться о кровоподтёки на щеках и об яркую ссадину у губы. Волосы какими-то непонятными переплетениями раскидываются на земле, создавая некий ореол вокруг девичьего лица; большие глаза отражают невесть откуда взявшиеся огоньки; пухлые губы приоткрыты, демонстрируя ряд белых зубов. Нужно быть слепым, чтобы не признать того факта, что Эмилия красива. И, к сожалению для Манджиро, он сейчас не слеп. — Смотря что ты подразумеваешь под глупостью, — голос, как всегда, звучит пискляво и тихо, но это не мешает парню расслышать его. — Что-нибудь наподобие решения пойти сдаться в полицию или раздумья о бесчеловечности самого факта убийства. — Попадание в цель с первой же попытки. Чёртов Манджиро Сано.       Эми ничего не говорит в ответ, давая Майки понять, что он безоговорочно прав. Она думает обо всех возможных «глупостях», о которых только можно подумать в сложившейся ситуации.       А что ей, собственно, ещё остаётся? В школе никто не учил тому, как стоит себя вести при убийстве человека, да и мама как-то об этом не рассказывала. Даже Кио никогда не поднимал эту тему. — В обоснованном убийстве нет ничего бесчеловечного. — Столь противоречивые слова так легко вылетают из уст молодого человека, что на какой-то момент Андо перестаёт дышать, стараясь подавить внутреннее негодование. Девушка убеждена: никакие конфликты не должны приводить к убийству одной из сторон.       Им повезло жить в светлое время, когда войн было не так много, как в прошлых столетиях, когда они могли на постоянной основе ощущать себя в безопасности. Это и взрастило в людях понятие об убийстве как о чём-то бесчеловечном; как о чём-то, что разрушало понятие неотъемлемого чувства сохранности в их светлом и спокойном мире. Лёгкая улыбка, появляющаяся на губах Майки, вынуждает Эмилию приподняться с песчаного грунта и, оперевшись на локти, внимательно всмотреться в сливающиеся с темнотой глаза Сано.       Он точно в своём уме? Или жизнь подкинула ей ещё одного Игараси? — Ты ебанутый. — Всевышний, Андо бы никогда не позволила себе такого сказать, да и тем более в сторону Манджиро, от одного вида которого коленки начинали дрожать, словно при приступе эпилепсии.       Вот только сейчас девушка не испытывала никакого страха при нахождении рядом с главой «Токийской Свастики». После пережитого он уже не казался ей настолько грозным и страшным, а, если говорить точнее, она стала видеть в нём скорее друга, нежели неприятеля. По крайней мере, он сейчас был тут и не винил её во всех смертных грехах, как делала сама Эмилия. Хоть девушка это и отрицала, но на душе становилось невероятно тепло и спокойно, когда парень оправдывал все её сегодняшние поступки.       Он не винил её, не отстранялся от неё, и даже во взгляде его глаз не читалось и доли осуждения. Почему-то Манджиро принимал Андо лучше, чем она принимала саму себя.       Губы молодого человека расплылись в ещё более широкой улыбке. Его уже давно никто не обзывал, и, несмотря на то, что факт столь яркого неуважения задевал его гордость, Майки спустил Эми это с рук. Сегодня ей можно было сказать пару колкостей в его адрес и не словить за это один из его фирменных взглядов, заставляющих чуть ли не всех склонять голову в уважительном поклоне. Ей вообще, как его соулмейту, слишком многое дозволяется, и за это с девушки хочется взять плату; плату в виде одной из её обязанностей как его избранной.       Манджиро делает глубокий выдох, приводя свои мысли в норму. Сегодня в его голове слишком много Эмилии Андо. — Не отрицаю. — Не пораненная рука Сано протягивается Эмилии — так он предлагает ей помощь, чтобы подняться с земли. Девушка, недолго раздумывая, тянется к руке и почти касается её, как парень сразу же убирает свою руку в сторону, выпрямляясь в полный рост.       Улыбка перерастает в ухмылку, что вынуждает брови Андо свесить домиком, а губы плотно сжаться. Кажется, Манджиро начинал возвращаться к своей наилюбимейшей роли бесячего всех и вся главаря Тосвы. — А ты до одури наивная. — На эту фразу у Эми не было ни одной разменной монеты. Даже она понимала, что это было самой настоящей правдой, не признав которую девушка выглядела бы не только наивно, но и глупо. — Если быть человеком значит покорно принимать собственную смерть, когда над тобой измываются и покушаются на твою жизнь, то я лучше буду ебанутым. Кажется, та Эми, что сделала выстрел, понимала это лучше той, что сейчас лежит на земле. — Последняя фраза Майки, словно ведро, полное ледяной воды, обрушилось на сознание Андо.       Совсем недавно девушка буквально разрывала себя на части, ища причину своего вполне себе спокойного состояния. А уже сейчас, не без помощи одного парня, являвшегося уготовленным ей природой избранным, поняла, что причин для моральных терзаний у неё не было. Не она угрожала Кио смертью, не она мучала его, не она угрожала ему жизнью Эммы. У неё просто-напросто не было смысла погибать ради него.       Да, они дружили грёбаные двенадцать лет; да, он долгие годы являлся её единственной поддержкой, но тот Кио, которого она застрелила, не был её Кио. Точно так же, как солдаты, защищающие свою родину от вторженцев, намеревающихся захватить и убить жителей их страны; точно так же, как и полицейские, наводящие дула пистолетов на угрожающих мирному обществу преступников; точно так же, как и жертвы, имеющие шанс освободиться от оков насильственных действий над ними.       Эми убила не беспричинно, а обоснованно. Но даже в таком случае она не могла обратиться в полицию.       Роль жертвы слаба не потому, что над жертвой совершается насилие, а потому, что у жертвы в итоге меньше социальных прав, чем у насильника.       Таких людей, как Эмилия, законы и устои человеческой нравственности загоняли в тупик. Все вокруг постоянно твердили одно и то же: ты не имеешь права на убийство, ведь чужая жизнь не принадлежит тебе, и она безвозвратна.       Но что делать, если кто-то покушается на твою собственную жизнь? Имеешь ли ты тогда право на убийство, если убийство — это единственный способ спасти самого себя от неминуемой смерти? Или же надо добровольно встретить Смерть с косой, уповая на то, что убийцу обязательно поймают и накажут по всей строгости закона? А где гарантии, что убийцу поймают? А где хоть одна гарантия того, что его накажут по всей строгости закона? А зачем вообще уже мёртвому человеку нужно какое-то там наказание в материальном мире?       И почему убийство — нечто с вечным исходом — приравнивается к нескольким годам заключения в тюремной камере, и лишь несколько убийств — несколько вечных исходов — тянут на пожизненное заключение? Разве это справедливо?       С появлением этих вопросов в обществе начинают появляться оправдания: «А что, если это было ненамеренное убийство?», «А что, если этого человека просто подставили?», «А что, если он был просто спровоцирован?», «Надо проверить его психическое здоровье, может быть, это виноват не он, а его нестабильное состояние?».       Что происходит на этом этапе? Общество подставляет себя на место убийцы, ведь нет смысла ставить себя на место убитого — он уже мёртв. Потому что у убийцы ещё есть «жизнь», а у убитого её нет. И, если кто-то из социума окажется на месте убийцы, то таким образом у него будет шанс на спасение; на продолжение своего существования после отбытия исчисляемого наказания за неисчисляемое преступление.       Никто не ставит себя на место жертвы, ведь место насильника комфортнее. Вред причиняется не тебе, а кому-то другому, и живым остаётся убийца, а не убитый. Так удобно. Законы пишутся не под людей и не под понятие справедливости, законы пишутся под выживших и под их дальнейшее возможное существование.       Но почему тогда убийство насильника жертвой судится примерно так же, как и убийство насильником жертвы? Всё до смешного просто. Убийство должно быть наказуемо, дабы другим неповадно было. Ведь, если не наказать, то пропадёт понятие нравственности, которое с рождения твердит о том, что делать хорошо, а что плохо.       И Майки это прекрасно понимал. Осознал это ещё тогда, когда лишился старшего брата. Понял, простил, но не смог стереть в себе этот грязный жирный отпечаток, оставленный где-то в глубине его души. А Эми поняла это только сейчас, когда оказалась в само что ни на есть ужаснейшем положении — в роли жертвы, убившей своего насильника.       Тело Эмилии с новой силой пробирает волна неприятного озноба, которая вынуждает её подняться с промёрзшей земли, ведь карать себя больше не за что. Ведь она невиновна.       И даже если те мысли, что вертятся в её голове, являются неправильными, противоречащими всем нравственным законам и человеческим убеждениям, даже если эти мысли идут вразрез с её пацифистской натурой, Андо хочет верить в то, что они правильные. Просто потому, что по-другому ей придётся признать собственную неправоту, а с её признанием весь её маленький мир развалится на части, погрузив маленькую ничего непонимающую Эми в пучину бесконечного самокопания и непрекращающегося самоосуждения. Пускай она станет на шаг ближе к тому, что представляет из себя Манджиро — так легче, так понятнее, так правильнее. — Легче? — Девушка даже не замечает, как Сано оказывается на несколько метров ближе к злосчастному контейнеру. Парень кидает быстрый взгляд на её фигуру и продолжает свой путь к железной коробке, в течение некоторого количества времени служившей тюрьмой для Андо. Эми не хочет оставаться на улице одной, но идти вслед за своим соулмейтом ей тоже не хочется. Только не туда. — Зачем ты идёшь туда? — вопрос вырывается из рта сам собой. — Мне надо кое-что проверить. — Майки достаёт из заднего кармана джинсов свой телефон и, тыкнув на экран пару раз, подносит его к уху. На том конце провода отзывается голос Дракена, который теперь сам находится далеко не в самом дружелюбном расположении духа. Сано сказал ему ехать с северной стороны, совсем не предупредив друга об одностороннем движении на дороге. Мда, Дракену пришлось прилично так нарушить правила дорожного движения, чтобы оказаться на нужной стороне проезжей части. — Ты увидишь, где можно будет съехать к берегу, — сразу же переходит к делу Сано, однако по его голосу другу становится понятно, что глава банды вернулся в своё уравновешенное состояние. — Блять, как же ты меня заебал, — Кен вложил в эту фразу всё своё раздражение, вынуждая Манджиро оценить степень его плохого настроения. — Как она? — за раздражённой фразой сразу же последовал обеспокоенный вопрос. — Могло быть и лучше, — кидая ещё один короткий взгляд в сторону задумавшейся о чём-то Эми, спокойно ответил молодой человек. — Всё сходится, но я всё-таки хочу убедиться в том, что он официальный член «Завета». — Я не ебу, что у тебя там сошлось. — Когда Кен начинает переходить на частые маты — значит, добрым его застать не получится ещё долгое время. Манджиро не хочет объяснять ничего по телефону — точно так же, как и не хочет рассказывать Рюгуджи обо всём произошедшем рядом с одной девчушкой, находящейся сейчас совсем неподалёку от него, поэтому решает не вдаваться в подробности и кратко бросить: — Потом объясню. Просто приезжай. — Иди ты… Наверное, скоро буду. — Дракен скидывает звонок, вынуждая Майки улыбнуться. Всё-таки злой Рюгуджи всегда был самым любимым собеседником для спокойного Манджиро. В такие моменты лучшие друзья будто бы менялись ролями, позволяя друг другу выплеснуть все негативные эмоции. Вот только у главы Тосвы негативных эмоций было раз в сто больше, чем у Кена, поэтому заместителю главы всегда требовалось находится в здравом уме, умея принимать каждое нелестно сказанное слово не в обиду себе; ну, почти всегда не в обиду.       Внезапно Сано ощущает, как до его плеча кто-то дотрагивается, и ему не надо быть экстрасенсом, чтобы понять, кто это. Ладонь Эми какое-то время лежит на плече её соулмейта, но, как только он начинает разворачиваться к ней, девушка тут же убирает свою руку, пряча её за спину. Все те смелость и решительность мгновенно исчезают, давая место для девичьей нерешительности и скованности. Если не Андо самый яркий представитель эмоциональных качелей, то тогда кто? — Ты же пойдёшь сейчас в контейнер, я правильно поняла? — Глаза девушки с некой надеждой смотрят на Манджиро, и этот взгляд заставляет парня сделать кивок, побуждая выполнить чуть ли не любую просьбу, которую она сейчас озвучит.       Всевышний, эта девчонка слишком сильно на него влияет, и не дай Бог ей снова оказаться в подобной ситуации — одним трупом они не отделаются. Молодому человеку хочется замотать девушку в полиэтилен, обмотать пупырчатой плёнкой и больше никогда в жизни не выпускать её из виду. Чёртова Эмилия и её чёртов запах с её чёртовыми большими глазами и чёртовой соулмейтской связью! — Мне обязательно надо позвонить маме… Ты представить себе не можешь, насколько обязательно! Но только с моего телефона. — В воздухе зависает недолгая пауза, после которой Андо выдаёт главную проблему, касающуюся этой надобности. — Мой телефон в кармане его джинсов.       «Его» имя совсем не хочется произносить вслух — точно так же, как и не хочется представлять перед своими глазами картину мёртвого тела с простреленным горлом и пистолетом с надписью «Охотник», находящимся в его руке.       Эми не сможет сама достать свой телефон. Более того, она даже не сможет снова войти внутрь этой блядской железной коробки. И от осознания собственной беспомощности хочется треснуть саму себя по голове. Девушка даже на долю не хочет представлять, каково её матери сейчас в эти минуты, и, дабы избавить единственного родного ей человека ото всех тягостных переживаний, она, возможно, попробует забрать телефон сама; но для начала попросит об этом Манджиро. — Я сделаю всё что угодно, только принеси мне телефон, пожалуйста. — Эмилия продолжает с надеждой смотреть в глаза Сано, который искренне не понимает, что такого особенного в этой просьбе, чтобы девушка предлагала ему всё-что угодно взамен. Эта мелочь ничего не стоит. Майки не какая-нибудь там мразь, которая со злорадной усмешкой скажет «нет» и с упоением будет наблюдать за тем, как его соулмейт в муках лезет в карман трупа своего же насильника.       От этого главе Тосвы становится слегка обидно, но он не выказывает ни одной эмоции на своём лице. — Хорошо. Но в следующий раз думай трижды, прежде чем предлагать взамен «всё что угодно». — Сегодня Манджиро просто полон нравоучений, хотя обычно ему всё равно на мысли и поступки других людей, пока они не касаются его самого.       А эту наивную маленькую девочку хочется обучить всем премудростям жизни, чтобы она, чёрт его дери, перестала попадать во всякие передряги. Стоит ли повторять, насколько Майки недолюбливает наивных людей?       Эми несколько раз кивает головой и только хочет развернуться, дабы уйти обратно к байку, как её останавливает голос Сано: — Взамен ты расскажешь мне, что произошло во время выстрела.

***

      Через некоторое время Андо слышит рёв мотора и оборачивается в сторону приближающегося к ней мотоцикла. Сердце замирает в груди, а глаза начинают метаться из стороны в сторону, ища хоть что-то, что способно послужить предметом самообороны. Девушка больше не хочет давать себя в обиду, да и, если уж на то пошло, то самое ужасное преступление она уже совершила, поэтому взгляд, наткнувшись на валяющийся на песчаном грунте пинцет, передаёт мозгу сигнал о находке хоть какого-то оружия. А тот, в свою очередь, отдаёт телу приказ о взятии медицинского пинцета в руку.       Толстовка Сано всё так же приятно согревает тело, вместе с теплом принося с собой осознание — если что, он недалеко. Однако, к счастью, боевым способностям Эмилии не суждено сегодня проявится, так как она даже при плохом освещении замечает в нескольких метрах от себя частично выбритую голову и татуировку в виде чёрного дракона на левой части головы.       Рюгуджи приехал нежданно-негаданно. Парень останавливается возле Андо и окидывает её внимательным взглядом. Первое, что бросается ему в глаза, — это избитое лицо. Кен всеми фибрами души не мог терпеть насилия по отношению к слабому полу, поэтому его ладони непроизвольно сильнее сжимают руль байка, вынуждая костяшки на руках побелеть. Эми же засматривается на татуировку дракона и примерно оценивает, каково это — выбить тату на голове. Наверняка в десять раз больнее, чем на ноге, ладони, груди и шее. — Манджиро там. — Рука девушки указывает в сторону жёлтого контейнера, из-за закрытой двери второго проглядывается еле заметный тусклый желтоватый свет. Из-за этого жеста рукой, которая по счастливой случайности оказывается левой, рукав толстовки слегка натягивается, демонстрируя три чёрные буквы на тыльной стороне руки, которые никак не скрываются от стопроцентного зрения Рюгуджи. Глаза заместителя главы Тосвы округляются, и он невольно, потупив взгляд, откашливается несколько раз, стараясь унять в себе новый поток яростных эмоций. Пускай Эми ему приходится никем, однако выбитое на руке имя вынудит даже равнодушного человека скорчиться в лице. — Хорошо. — Кен старается особо не пялиться на ладонь Эми и, слезая с байка, окидывает её фигуру ещё раз, даже не представляя, какого было моральное состояние и без того бешеного Сано, когда он увидел все эти гематомы и татуировку на теле своего соулмейта. Молодой человек даже не пытается представить Эмму в таком виде. — Эмма в порядке? — Андо не знает почему, но по какой-то причине она уверена в том, что Дракен как никто другой осведомлён о нынешнем состоянии её подруги; и она окончательно убеждается в своём предположении, как только получает утвердительное «да» со стороны парня. Рюгуджи же лишь поражается тому, почему Эми волнуется в сложившейся ситуации об Эмме, а не о себе. С этими мыслями заместитель главы «Токийской Свастики» удаляется в сторону корабельного контейнера.

***

      Когда Дракен входит в небольшое помещение контейнера, в его нос сразу же ударяет неприятный рвотный запах. На секунду лицо молодого человека корчится, но мгновенно принимает каменное выражение, как только его глаза натыкаются на лежащее на полу тело одноклассника с простреленным горлом. Майки находится в шаге от трупа и внимательно разглядывает содержание синей спортивной сумки. Поначалу Сано не обращает внимания на вошедшего друга, однако через пару секунд, словно осознав, что он тут больше не один, обращается к Рюгуджи: — Тут что-то не так, Кен-чин. — Манджиро разворачивается лицом к Кену и с явным пренебрежением кидает взгляд на труп Кио.       Тело молодого человека, являющегося недавним насильником Эми, бездыханно лежит на грязном железном полу. В горле виднеется несквозное пулевое ранение, из которого не наблюдается обильного потока крови в силу того, что труп лежит на спине, а сама пуля осталась в горле Игараси. Лишь из его рта и носа виднеются капли вытекающей крови, свидетельствующие о поражении гортани. Ни Майки, ни Дракен не могли этого определить, однако смерть Кио произошла из-за того, что свинцовый снаряд задел несколько крупных вен, что вызвало внутривенное попадание пузырьков воздуха, закупоривших кровяные сосуды; другими словами, воздушную эмболию. Это привело к шоку и неминуемой смерти. — Удивил. Сама ситуация уже из разряда «не нормально», знаешь ли. — Дракен оглядывает помещение, и первое, на чём останавливается его взгляд, — это чёрный открытый чемоданчик с достаточно знакомым для Рюгуджи прибором — роторной тату-машинкой.       Парень проходит глубже внутрь контейнера и, обойдя лежавший труп одноклассника, подходит к чемодану, закрывая его. Он не знает, видел ли уже Майки содержание этого чемоданчика, однако на всякий случай решает перестраховаться, дабы не вызвать в друге повторную волну неконтролируемой ярости. Это сейчас лишь ухудшит и без того плачевное дело.       Манджиро пропускает мимо ушей высказывание Дракена. Всё-таки иногда Кен чересчур кропотливо относился к чувствам окружающих, а иногда словно полудурок высказывал всё, что приходило ему в голову; в принципе, поступал так, как Сано поступал всегда. — Эм сказала, что он дал ей этот пистолет. — Огнестрельное оружие с надписью «Жертва», до этого момента лежавшее на ближней к Манджиро полке, оказывается у него в руке и протягивается заместителю главы Тосвы. Блондину хватает сделать всего два шага, чтобы оказаться на досягаемом к оружию расстоянии, и он принимает огнестрел к себе в ладонь.       Говорят, что передавать вещи через порог — плохая примета, а считается ли плохой приметой передача пистолета через мёртвое тело? Ответа как такового нет, но оба парня явно плевали на приметы с высоты километровой колокольни.       С возрастом у Майки и Дракена появилось достаточно соответствующее их роду деятельности и миру, в котором они жили, увлечение — стрельба в тире. С оружием в потасовках приходилось сталкиваться всё чаще и чаще. Элементарное неумение владеть самыми популярными моделями пистолетов разрешёнными к продаже в Японии — в качестве самообороны — могло привести к летальному исходу в одной из не совсем равных и честных битв.       Это увлечение касалось не только Кена и Манджиро, но и других членов «Токийской Свастики», которые были не прочь популять в мишени, с азартом участвуя в самолично выдуманных конкурсах по типу «у кого будет меньше попаданий, тот оплачивает сегодняшний обед». В отличие от нелегальных гонок, стрельба осталась всего лишь развлечением без какой-либо надобности в совершенствовании собственных навыков, и серьёзно к таким вылазкам относились лишь те ребята, что понимали: в скором времени огнестрельное оружие могло стать неотъемлемой частью их жизни.       Без удивления можно было отметить, что Сано больше предпочитал стрелять, что у него достаточно хорошо получалось, в то время как Рюгуджи больше интересовала техническая составляющая пистолетов. Пока Майки она мало чем интересовала: стреляет — и то хорошо. По этой причине оружие было передано из рук Манджиро в руки Кена.       Первое, что подметил Дракен, — отсутствие предохранителя, характерный лёгкий вес пистолета, а также знакомая пластиковая рама, что само собой навело на мысль, что огнестрел являлся одной из самых популярных моделей в мире — Glock 17. Эта модель пистолета широко распространена среди гражданского населения, имеющего лицензию на хранение оружия. Отсутствие управляемого вручную флажкового предохранителя и наличие самовзводного ударно-спускового механизма упрощало стрельбу в экстренных ситуациях, позволяя человеку с небольшим стрелковым стажем не задумываясь производить выстрел в сторону нападавшего.       Чем-то таким даже такой человек, как Эмилия, не имевшая ни малейшего опыта использования оружия, могла воспользоваться неоднократно, в зависимости от количества патронов в магазине. Для удостоверения парень нажимает на защёлку магазина, размещённую у основания спусковой скобы, и вынимает высококачественный пластмассовый магазин из орудия. Магазин оказывается заряжен полностью, не считая одного патрона, пуля от которого сейчас находилась в горле Игараси; итого — внутри пистолета оказались все шестнадцать патронов из семнадцати. — Даже если бы она не убила его с первого или второго выстрела, у неё осталось бы ещё как минимум пятнадцать-четырнадцать патронов. Не слишком ли он рисковал? — Взгляд Рюгуджи перемещается на бездыханное тело, но в голову тут же лезет татуировка на ладони Андо, и взгляд молодого человека сразу же отводится от неприятного созерцания уже умершего придурка. — Именно, а теперь посмотри на это. — Дракену протягивается второй пистолет, на дуле которого теперь выгравированно «Охотник». Парень также берёт огнестрельное оружие в руки и на секунду замирает, ощущая явную разницу в весе двух пистолетов. Модели точь в точь одинаковые, оба огнестрела со всеми возможно имеющимися вероятностями являются моделями Glock 17, однако разница в весе слишком ощутима для оружия, в особенности сейчас, когда в одной руке Дракена покоится пистолет «Жертвы», а во второй — пистолет «Охотника». Единственное разумное объяснение в мгновение ока прилетает в сознание Кена, и тот, откладывая оружие с надписью «Жертва», вынимает магазин из недавно полученного в руки пистолета. В магазине нет ни одного патрона. — Что за? Он же не мог перепутать количество патронов в, блять, подписанных пистолетах. — На подсознательном уровне Рюгуджи уже принимает имеющуюся правду, однако этот факт не хочет восприниматься им как нечто действительное правдивое. — Он дал Эми пистолет и навёл на её свой, сказав, что выстрелит на счёт «три». Эм сказала, что она не стреляла в него, пока не услышала выстрел на цифре «три», из-за чего её палец, наверное, в попытке самосохранения, с силой нажал на курок, попав ёбарю в шею. Когда я пришёл, она в явном шоке сидела на этом стуле. — Майки кивком головы указывает на стоящий за Дракеном, деревянный стул. — Ты же сам понимаешь, что расстояние между ними было слишком небольшим, чтобы он промахнулся, Кен-чик. — Манджиро останавливает поток своих мыслей, на секунду задумываясь над чем-то, и, кажется, Кен удачно подхватывает его мысль. — Тогда… его пистолет изначально не имел ни одного патрона, и Андо спутала выстрел со звуком отдачи при ударе метала об метал. Она наверняка была сильно напугана, что вполне объясняет рефлективное нажатие на курок своего пистолета. — Да. Поэтому я услышал всего один выстрел вместо тех двух, о которых она мне говорила. Даже если бы два выстрела произошли одновременно, я бы точно смог различить их по звуку.       Одна из причин невероятно хороших бойцовых навыков Сано, в первую очередь, заключалась в его невероятной чувствительности всех пяти органов чувств, которые в совокупности позволяли «предугадывать» удары оппонентов, владеть ситуацией во время боя и ощущать удары исподтишка. Пускай ростом и телосложением парень не особо выделялся, однако ему эти физические факторы и не требовались — он и без них всегда оставался победителем. Рюгуджи не сомневался в том, что Манджиро различил бы количество выстрелов из пистолетов. Для Майки это было как два пальца об асфальт. — И зачем ему надо было это делать? По сути, это сродни самоубийству. — Кен откладывает оба пистолета на ближнюю к нему полку и боковым зрением замечает два странных чёрных пятна, находящихся в верхних углах контейнера.       С ростом молодого человека ему хватает всего лишь лёгкого поднятия головы, чтобы заметить две камеры видеонаблюдения. Кен оглядывает другие два угла, в которых так же находятся объективы чёрных камер. — Так тут ещё и камеры. — Глава Тосвы ничего не отвечает на это — и сам, блять, знает, что тут ещё камеры. В голове сразу же, одна за другой, всплывают совсем недавние картинки с озвучкой в виде испуганного девичьего голоса: «Там были камеры». Волна ярости окутывает сознание, однако быстро берётся под контроль своего владельца. Сано и сам понимал, что его психи сейчас ничего не решат и никому не помогут. — И всё это происходило на неофициальной территории «Завета». Как ты узнал? — Смотри. — Майки обходит труп и ногой пинает в левое плечо Кио. Столь негуманное действие вызвало бы в другом человеке хоть каплю чувства раскаяния за содеянное, вот только как будто Манджиро не похуй на это.       Парень не религиозен и верит он лишь в одно — если человек жив, то он жив, а если мёртв — значит мёртв. Без каких-либо приукрашиваний в виде обязанности к уважительному отношению к телам усопших.       Если бы это был труп дорогого главе «Токийской Свастики» человека, то он бы убил наглеца за такой пинок, а сейчас это была пустая оболочка от сволочи, насильственно нанёсшей его соулмейту непоправимый моральный и физический урон — для парня это не было человеческой оболочкой.       Эгоистично? Очень. Аморально? Слишком аморально. Вот только мир Сано жил именно по таким законам. В его мире было куда меньше масок, куда меньше вранья, куда меньше притворства и куда меньше нравственности и «наигранной человечности». Пока в обычном мире люди должны были оплакивать незнакомых им людей, чтобы выглядеть толерантными по отношению к чужому горю, в мире Майки люди понимали, что все семь с половиной миллиардов не оплачешь. Слёз и энергии не хватит.       Взгляд Рюгуджи сталкивается с татуировкой в виде чёрного браслета на плече Кио. Этот выбитый на коже чёрный браслет с защёлкой слишком хорошо известен на просторах криминального Токио, ведь именно он олицетворяет членство в одной из крупнейших и опаснейших токийский банд — в «Завете».       Пазл в голове Дракена частично складывается. Берег реки, на котором они сейчас находились, официально не принадлежал ни одной банде, так как река проходила через множество районов, что вызывало некоторое неудобство при разделении территории. С обычными улицами и районами всё было понято, ведь каждое здание было пронумеровано и на каждом из строений находились таблички с названием улицы, что позволяло делить территорию без особых проблем. Однако у реки, как и у берега, таких названий не было. Поэтому эту мало для чего пригодную часть Токио оставляли без должного внимания все, кроме «Завета», которому было слишком удобно использовать малоохраняемую полицией территорию для совершения своих незаконных махинаций.       Официальной территорией «Завета» являлся центр Токио — самая что ни на есть охраняемая часть города, но при этом самая элитная и выгодная для владения. Этот факт зачастую связывал руки в проведении некоторых сделок и особых мероприятий, поэтому «Завет» самолично решил неофициально присвоить себе мало кого интересовавшую часть города.       Другие банды просто-напросто пока были слишком малы и не понимали настоящую ценность реки и её двух берегов. Никто в Токио не желал иметь вражды с «Заветом». Мало того, этой вражды не желала иметь даже полиция, поэтому все токийцы, имеющие отношение к криминалу, понимали — на берега реки без должной татуировки вход был воспрещён. Можно было легко нарваться на далеко не дружелюбных представителей банды «Завета». — Значит, этот выродок Шуджи к этому причастен, — предложение, сказанное Кеном, звучит скорее как утверждение, нежели вопрос. Это вполне логично. Ханма был человеком, любящим держать своих людей на коротком поводке, а с имеющимся у Кио обустройством на неофициальной территории банды под главенствованием Ханмы было понятно, что Игараси точно получил разрешение на все сегодняшние действия.       Но знал ли Шуджи о том, что Эмилия являлась соулмейтом Майки? Пускай босс «Завета» был на голову поехавшим уёбком, он не стал бы так рисковать общим бизнесом с Тосвой. Незаконные гонки приносили «Завету» большой доход, ведь практически всю грязную и тяжёлую работу в этом деле брала на себя «Токийская Свастика». — Мы не можем им сейчас ничего противопоставить, Майки. — Рюгуджи на всякий случай решает просветить Манджиро в том, что тот не может в порыве ярости ворваться в центр Токио и начать махать кулаками направо и налево, дабы выбить из людей Ханмы информацию о его местоположении. Дракен знает, что его друг не дурак, но ему также известна неконтролируемая сторона Сано, которую лучше сдержать в узде в виде какого-то нового источника раздражения; например, в виде только что сказанного Кеном предложения, в котором он говорит главе Тосвы чересчур очевидные вещи.       Дракен слишком хорошо знает Майки, а Майки слишком хорошо знает Дракена. Этим двоим хватает лишь одного взгляда друг на друга, чтобы уладить некую натянутость, только что произошедшую в их разговоре. Как же сильно Манджиро бесит эта намеренно бесячая сторона лучшего друга, но в тоже время он ему безумно благодарен за столь эффективное сдерживание и перенаправления его агрессии — это уже не раз сдерживало Сано от необдуманных поступков. — Да, знаю, — тяжело выдыхая, произносит Манджиро и разворачивается к выходу из контейнера. В переднем кармане его джинсов, словно напоминая о себе, неудобно располагается телефон Эми, вытащенный парнем ещё до прихода Кена. Сейчас всё, что он хочет, это выполнить просьбу своей избранной и, может быть, посильнее вдохнуть в себя её запах, таким образом успокаивая каждую клеточку своего тела. — Оставим тело тут? Думаю, если Ханма знает о том, что тут произошло, то наверняка пошлёт кого-то из своих людей за телом. «Завет» предпочитает сам разбираться со своими трупами. — Майки оборачивается и кидает последний полный отвращения взгляд на бездыханное тело. — Да, пусть поступают с ним как хотят. Только, на всякий, забери оба пистолета. — С этими словами Сано покидает корабельную железную коробку.

***

      Пока Дракен и Майки находятся внутри контейнера, совсем недавно служившего для Эмилии тюремной камерой, девушка, сумев самостоятельно взобраться на кожаное сидение байка, принадлежащего её сойлмейту, активно размышляет обо всём на свете. В голову лезут множества мыслей: от малозначимых до тех, что представляют из себя серьёзные проблемы для её дальнейшего существования.       Она несколько раз натягивает левый рукав столь приятно пахнущей толстовки повыше, внимательно вглядываясь в имя её когда-то давнего и самого дорогого друга. Слёзы больше не текут, ибо их больше не осталось. Эми старается проанализировать все последние годы дружбы с Кио и наконец-таки начинает подмечать множество звоночков — не просто говорящих, а кричащих о том, что с парнем было что-то не так. Само его мировоззрение отличалось от мировоззрения обычного человека, но даже несмотря на это Эми не могла понять, чем она заслужила такое отношения к себе. «В моих глазах, ты живёшь для того, чтобы страдать ради меня», — фраза, словно незамеченный айсберг, потопивший Титаник, всплывает где-то в сознании Андо, заставляя всё её тело содрогнуться, а сущность съёжится.       Нет, тот Кио был не её дорогим и горячо любимым Игараси. Молодой человек всегда являлся для Эмилии олицетворением старшего брата; брата, который никогда не давал её в обиду и всегда находился рядом ради поддержки. Она чувствовала, что он любил её.       Наверное, Эми уже никогда не сможет этого узнать, однако Кио Игараси действительно был до безумия влюблён в неё. До умопомрачения, до замирая сердца, до невероятного желания, до боли. Любил и не мог позволить самому себе, тому живущему в нём «Охотнику» причинить вред его дорогой маленькой девочке.       Он мечтал об исцелении. Хотел перестать ощущать в себе неконтролируемую злобу по отношению ко всему миру, хотел перестать получать наслаждение от страданий других людей, хотел перестать ощущать себя главным злодеем в этом маленьком, замкнутом вокруг Эмилии, мире. Однако, как бы сильно молодой человек ни хотел избавиться от своего второго «я», он даже не замечал, как оно преследовало его по пятам, незаметно для самого Игараси подготавливая охотничий лес, с охотничьими собаками и охотничьим ружьём.       Кио считал, что ему достаточно было «хорошо» вести себя перед Андо, ведь она была единственным дорогим ему человеком, для которого парню действительно хотелось меняться. Вот только всё то зло, что он продолжал взращивать в себе, пока Эми не было рядом, всё больше и больше взращивало в нём «Охотника», кормящегося этим злом.       Быть хорошим пару часов в день было недостаточно, ой как недостаточно. А когда в этой истории появился Манджиро Сано, даже роль хорошего парня стала недостаточной. Игараси, что хотел меняться ради Эмилии, попался в угол и был вынужден отступить, предоставляя своё место «Охотнику», который слащаво нашёптывал на ушко нездоровой склонной к насилию психике: «Мы сделаем её своей раз и навсегда».       Нет смысла добиваться того, что по всем законам мироздания уже не принадлежит тебе, но есть смысл стать единственным концом для этого чего-то. Кио хотел стать концом для своей возлюбленной, чтобы хотя бы так присвоить себе хоть что-то, что касалось её.       Жизни Андо было вполне достаточно. В итоге территория, подвластная «Завету», оказалась охотничьим лесом. Реквизит, предоставленный боссом «Завета», оказался охотничьими собаками, а два пистолета с красивыми гравировками по бокам оказались охотничьим ружьём.       Зачем Кио дал Эми пистолет? Всё было до смешного просто. Таким образом молодой человек хотел доказать самому себе то, насколько он был важен для Андо. Парень был уверен, что даже под угрозой смерти девушка не выстрелила бы в него, ведь это была Эми — самое светлое, доброе и милосердное существо на всём белом свете! Он дорог ей — это успокаивало. А затем, увидев свою маленькую девочку в том состоянии, до которого он же её и довёл, Кио понял, как же сильно он ошибался.       Это блядское, не свойственное ни одному «Охотнику» чувство любви к своей жертве попутало все карты, вынуждая Игараси вынуть все свои патроны из магазина пистолета с надписью «Охотник». Он сам лишил себя оружия; сам полностью заполнил магазин пистолета Андо, зная, что иногда требовалось и по восемь выстрелов, чтобы убить человека; сам решил сотворить из Эми свой счастливый конец.       Конец, в котором она — главная причина его существования — останется жива, а он — главный злодей её маленького мира — окажется мёртв. Это было справедливо, это стало его самым ярким выражением чувства любви, это стало его любовным признанием.       Девушка замечает, как дверь контейнера открывается, и наружу выходит Сано. Почему-то при виде своего соулмейта на душе становится очень спокойно и тепло, а губ касается лёгкая улыбка.