Use(ful)less

      Стоя перед дверью квартиры, зовущейся «домом», Эмилия достала свой разряженный мобильный телефон и двумя касаниями включила фронтальную камеру, чтобы рассмотреть свой нынешний внешний вид. Никакая тональная основа, нанесённая Эммой на её лицо, и никакие специальные полупрозрачные пластыри, обещающие прикрыть любые лицевые ссадины — ничто не могло в полной мере скрыть факт избитого девичьего лица.       Девушка внимательно осмотрела свою шею, отражающуюся в экране смартфона. Самое главное для неё — не дать матери увидеть татуировки; остальные изъяны на их фоне блекли своей незначимостью и несерьёзностью.       Перед тем, как вставить ключ в замочную скважину, Андо ещё раз прокрутила у себя в голове те мысли, к которым она пришла за душевным утренним разговором вместе с Эммой и за недолгой поездкой на байке вместе с Манджиро. Она больше не даст матери контролировать каждый день, час, минуту и секунду своей жизни.       Проблема была не в том, что мать доминировала над ней принижая, её личностные достижения, умения и мнение. Нет, главная проблема заключалась в содействии самой Эмилии в полнейшем доминировании над ней. Она намеренно сдавалась под натиском мамы, и не потому что считала, что должна быть идеальной дочерью для бедной, пережившей развод женщины. Для Эми это была лишь идеальная отговорка, которая не менее идеально прикрывала её страх перед матерью.       Она старалась быть «хорошей девочкой» не по своей воле и инициативе, а из-за боязни быть отруганной; не из-за поддержки матери в сложные для неё времена, а из-за понимания того факта, что жить она останется вместе со строгой матерью, а не добрым вседозволяющим отцом.       Эмилия, как это и свойственно человеку, просто пыталась получить наименьший урон, покорно кивая головой на каждое слово своей мамы и, словно собака, выполняя каждую её просьбу, сопоставимую с приказом. «Делай домашнюю работу усерднее», «сдай все экзамены на отлично», «не ввязывайся в неприятности», «бери пример с других отличников». Одним словом — будь идеальной, и тогда… И тогда что? Мать не накричит на неё? Похвалит её? Её жизнь внезапно превратится в ту сказку, о которой она так страстно мечтала?       До недавнего времени Эми этого не понимала, но сейчас она трезво смогла взглянуть на ситуацию со стороны. Эмилия Андо была всего лишь марионеткой в руках матери. Вся её жизнь моделировалась под идеалы единственного близкого ей человека и строилась на страхе перед ним же, ведь он был последним близким кровным родственником, не бросившим её.       Девушка таила в себе огромнейшую обиду на отца. Обиду, которая разъедала её изнутри, в один момент намереваясь переполнить всё её тело и начать выливаться из глаз, ушей, рта и ноздрей. От переполнявшей сознание обиды хотелось лопнуть, как воздушный шарик, случайно выпущенный какой-то маленькой девочкой из ладошки. Взлететь ввысь к краю атмосферы, и увеличившись в объёме, лопнуть под действием архимедовой силы.       Андо стала зависимой от эмоций и настроения своего родителя, стараясь подгадать правильные моменты — для начала разговора; для какой-то, пускай даже пустяковой, просьбы; для выхода из своей комнаты.       Раньше Эмилия часто ругала саму себя за то, с каким нетерпением она ждала, когда мама уйдёт на работу. Ведь тогда территория её проживания увеличивалась с маленькой комнатки до целой квартиры. В присутствие матери лишний раз выходить за пределы родного порога закрытой деревянной двери совсем не хотелось, ибо это могло привести к новому вопросу наподобие «как там твои оценки?»       Создавалось ощущение, будто бы кроме учёбы и дружбы с Кио у Эми больше ничего не могло быть. Будто бы её жизнь ограничивалась пределами порога школы и соседней квартиры. Так глупо, до безобразия глупо.       Девушка уверенно вставляет ключ в замочную скважину, три раза против часовой стрелки поворачивает его на триста шестьдесят градусов, после чего открывает дверь квартиры. Слышится шорканье домашних тапок по ламинату гостиной комнаты, а после в проёме коридора показывается фигура матери, скрещивающая руки на груди.       Как же сильно Андо ненавидит эту позу. Она никогда не предвещала ничего хорошего, однако сейчас это неважно. Она больше не боится, ведь самое страшное уже пережито. Ведь отстаивание личностных границ не сравнится с отстаиванием права на собственную жизнь. — Что с твоим лицом? — Глаза матери округляются, и она делает несколько шагов по направлению к дочери, дабы получше рассмотреть ушибы на её лице.       Эми даже не пытается хоть как-то спрятать своё побитое личико. Всё равно это бессмысленно. — Доброе утро, мам. — Девушка старается сохранить в своём голосе привычные радушные нотки.       Какие бы мысли ни вертелись сейчас в её голове, однако ей ещё понадобится время для того, чтобы полностью избавиться от своей назойливой привычки под названием «послушание». Да и, если говорить совершенно откровенно, было бы глупо начинать злить мать с первой же реплики, ведь тогда ни о каком нормальном разговоре не могло идти и речи.       В таких ситуациях обязательно должен находиться человек, который будет вести себя мудрее и взрослее. И, кажется, сегодня это амплуа придётся примерить на себя именно Эми. — Я спросила, что с твоим лицом! Посмотри на меня, — голос матери звучит неприкрыто яростно. Она отчеканивает каждое слово, пока девушка снимает с себя выданную Эммой курточку, попутно высвобождая ступни от стискивающих их кожаных лоферов.       Главное — не отвечать яростью на ярость.       В голове девушки проносится одна и та же фраза, сказанная Эммой во время их утреннего разговора, который также затронул проблему, касающуюся матери Эмилии: «Будь разумнее, не поддавайся натиску отрицательных эмоций.»       Да, спасибо Манджиро за то, что он за три месяца их соулмейтской связи наглядно продемонстрировал ей, что такое настоящие отрицательные эмоции. По сравнению с тем колоритом, который ей приходилось каждый рабочий день испытывать в классной комнате, нынешнее озлобленно-обеспокоенное состояние матери даже не кажется чем-то отрицательным. — Я подралась на улице. — Лоб женщины хмурится, из-за чего брови опускаются ниже к переносице, а в её глазах полыхает огонь недоверия.       Чтобы её послушная и спокойная доченька с кем-то подралась? Что за чушь.       Да, отмазка, скорее всего, звучит бредово, но лучшего оправдания гематомам и ссадинам на лице она не нашла. Достаточно хорошо зная свою мать, девушке не сложно было догадаться, как решалась бы проблема, если бы она описала её как «избиение или кража на улице».       Мама Эми была законопослушным гражданином, верящим в силу законов и государственных правоохранительных органов, а значит, при любом насильственном действии по отношению к своему дорогому чаду направилась бы в полицию. Вот только сама Андо — хоть и в целях самозащиты, — убившая вчера человека, не была готова к походу в полицейский участок.       Сейчас ей следовало сидеть тише травы и ниже воды, дабы не привлекать к своей персоне лишнего внимания. Девушка даже не знала, что в итоге произошло с трупом Игараси, и почему-то задалась этим вопросом только сейчас. Что-то подсказывало ей, что о теле погибшего бывшего друга не стоило беспокоится. Вот только такой человек, как Эми, могла начать переживать из-за любой мелочи.       Так, сейчас главное успокоиться и оставить этот вопрос на завтрашний день — на понедельник. Майки не казался взволнованным относительно этой темы, а значит, наверное, ей тоже не следовало переживать? — Издеваешься надо мной? Тебе смешно? Весело? — Мать делает несколько шагов к девушке, и её рука сразу же приближается к лицу Андо, резко хватая ту за подбородок и приподнимая её лицо, дабы лучше рассмотреть не только последствия «драки», но и глаза дочери, которые обязаны сейчас выдать хотя бы долю стыдобы за своё враньё.       Вот только взгляд Эми прямо упирается в глаза матери, и в этом взгляде не считывается и капли сожаления. Удержать этот зрительный контакт для Эмилии — неописуемо сложно, но она даже не моргает, стараясь сдерживать в себе любые — за детство ставшие привычными — волны страха и робости.       Девушка сопоставляет яростный материнский взгляд с обезумевшим взглядом Кио и осознаёт, что это небо и земля. Атмосфера, эмоция и аура имеют настолько феноменальные различия, что Эми даже хочется стукнуть себя кулаком по голове.       И этого она боялась всю свою сознательную жизнь? Неужели это был тот самый фирменный родительский взгляд, при виде которого её бросало в холодный пот, а рот захлопывался, не в силах противоречить столь доминирующему над ней индивиду? — Нет, мне не смешно и уж точно не весело. — Девушке хочется высвободиться из хватки женской руки, но она старается не предпринимать никаких резких физических действий.       Старается не опускаться до того же уровня. — Просто так получилось во время спора. Это не связано с Эммой и моим соулмейтом; драка произошла до моей встречи с Эммой. — Андо сразу же попыталась отвести все подозрения от семьи Сано куда подальше. Им и так пришлось немало намучиться с ней за вчерашний день; особенно Манджиро.       Выносить сор из избы было тем, что девушка считала неправильным, пока её мать под действием сильных эмоций могла без разбору докопаться до кого угодно, лишь бы доказать свою правоту и подтвердить собственные догадки. — Ты меня за дуру держишь? Думаешь, я поверю в то, что ты смогла с кем-то подраться? — Женщина выпустила подборок дочери, однако осталась на том же близком к Эми расстоянии, нарушая все понятия о личностных границах.       Кажется, по мнению мамы Эмилии, у её чада просто-напросто не существовало никаких личных границ. Она считала, что могла без визы, проверки паспорта и осмотра машины пересечь психологическую границу девушки, но сама девушка, в свою очередь, не имела такого же права. Это была граница двойных стандартов.       Ярко выраженное слово «ты» будто дало Эми пощёчину, заставив её прикусить внутреннюю сторону щеки, дабы сдержать своё хладнокровие. Андо сново специально впечатала к себе в голову несколько моментов вчерашнего ада. Тогда она смогла сдержать в себе эмоции, значит, сможет и сейчас.       Девушка продолжительно мысленно вторила сама себе: «Не бойся, Эми. Тебе нечего бояться, ведь самое страшное уже пережито. Просто скажи то, что хотела сказать уже давно». — Да, мам, я подралась, потому что я такой же человек, как и все остальные, и тоже могу пойти на конфликт, ведь я не идеальна. — Голос Эмилии слегка дрогнул, но она закончила предложение на ярко выраженной ноте, отчеканив каждое местоимение.       Это было то, что Андо уже давно хотела донести до своей мамы — она не идеальна, и ей уже надоело притворяться идеальной. У неё вагон и маленькая тележка, безотказно забитые её внутренними комплексами и переживаниями, большую часть которых породила именно эта грёбанная игра в идеальную дочь. И даже то амплуа, которое она покорно старалась отыгрывать до сегодняшнего дня, было насильно втюхано ей психологическими проблемами её единственного оставшегося близкого человека.       Не её вина в том, что мама испытывала личностную нереализованность, работая на двух работах, которые были далеки от понятия «успешной карьеры», пытаясь реализовать свои мечты и желания в лице той девочки, которая восемнадцать лет назад вылезла из её утробы. — Посмотрите, как она заговорила. Соулмейт появился и гормоны сразу заиграли? Помнится мне, мальчик говорил, что спать вы будете раздельно, а почему тогда у тебя шея перевязана? — Руки женщины тут же потянулась к перевязанной шее, намереваясь развязать небольшой бантик и представить её взору девичью кожу, на которой она полагала увидеть засосы. Однако её ладони оказались перехвачены ладонями дочери.       Эми не хотела, чтобы конфликт перерастал к какому-либо физическому контакту, но она никак не могла позволить маме увидеть свою шею; не тогда, когда на ней корявыми буквами было выбито имя бывшего друга, пытавшегося лишить её жизни.       Одной из причин, по которой Андо хотела скрыть вчерашний инцидент, крылся не только в выстреле, который попал Кио в горло, но и в его матери. Сейчас миссис Игараси осталась совсем одна, и даже несмотря на чудовищные поступки её родного сына по отношению к самой Эми, девушка чувствовала перед ней нескончаемую вину.       Огромнейший кратер, который, казалось, достигал центра Земного шара, полностью заполненный липким вязким и противным чувством вины.       Да, Андо выстрелила под давлением адреналина и инстинкта самосохранения, спасая собственную шкуру, однако она не могла не чувствовать вины перед матерью человека, которого достала её пуля. Женщина, живущая по соседству, и без того была одинока и пережила не менее страшные и ломающие всё её естество насильственные действия. Однако она решила продолжать жить ради своего родного сына, жизнь которого теперь грузом висела на плечах Эмилии.       Единственным человеком, с которым миссис Игараси поддерживала общение, была её мать.       Разве Эми могла забрать у неё и эту последнюю ниточку? Кем бы она тогда себя возомнила, лишив человека последних оставшихся причин для его дальнейшего существования? Разве нашлась бы тогда хоть одна физическая величина, способная измерить уровень её эгоизма?       Андо не могла позволить себе поступить таким образом с женщиной, старающейся через силу улыбаться, которая всегда проявляла к ней теплоту и заботу. Девушка точно не знала, что именно крылось в сознании матери Кио и являлись ли все те доброта и тепло настоящими, но и судить об этом у неё не было права. Точно так же, как и ставить её в один ряд вместе с поехавшим на голову бывшим лучшим другом.       Она не судья, не прокурор и не адвокат, и пускай этот суд рассудит тот, кто, наверное, имеет большее право на вынесение приговора; тот, кто переплёл её душу с душой Сано, таким образом вынеся им обоим пожизненный приговор.       Мать Эмилии попыталась вырвать свои ладони из хватки дочери, но девушке удачно удалось их сдержать, дабы предотвратить новую попытку «нападения» со стороны разгневанного родителя. — Эмилия, сейчас же отпусти меня! — приказной тон ударил по ушам, своей сильной вибрацией раздражая барабанные перепонки.       Эми внутренне съёжилась, однако нашла в себе силы не проявить и капли слабости перед матерью. Вот только её сил оказалось недостаточно.       Рука женщины вырвалась из хватки, и на эмоциях, даже не раздумывая, внутренней стороной ладони нанесла звонкий удар по девичьей щеке. Удар пришёлся на щеку с гематомой, насильно вынуждая мозг Эмилии выдать ей схожее воспоминание, которое ещё слишком чётко блуждало на просторах её биологических нейронных сетей. Глаза девушки мгновенно взмокли, а губы плотно сжались друг с другом, изо всех оставшихся сил стараясь сдержать в себе предательские слёзы.       Как же ей это надоело. С каких пор она стала грушей для битья для каждого, блять, встречного? С чего вдруг каждый приближенный к ней человек решил, что у него есть право проявлять к ней хоть какие-то насильственные действия? А как же права человека? А как же моральный принцип «не причини вред ближнему»? Какого чёрта лишь она переживает о других, получая взамен настолько блядское отношение? — Успокоилась? — Девушка сглатывает противнейший ком обиды перед тем, как задать этот вопрос.       Мать Эмилии впервые слышит такой тембр голоса у своей дочери, но не впервые поднимает на неё руку. Андо всегда старалась быть послушной, но не всегда была идеальной, ведь маленькой девочке, переживающей переходный возраст, хотелось такой же «разгульной» жизни, как и у её одноклассников. Из-за чего она, бывало, задерживалась после школы, убегая с одноклассницами на ближайшую торговую улицу, где стояли ряды небольших магазинных палаток, продающих всякую всячину.       Глаза девочек разбегались по разнообразию красивых резинок, заколок, дешёвых, но ярких пластмассовых браслетиков и рюкзачков. Но сказка резко обрывалась, как только до слуха Эми долетала мелодия её мобильного звонка, а сердечко пропускало удар от страха услышать кричащий голос матери.       В особо плохие для женщины дни, когда её жизнь казалась ей одним сплошным разочарованием, она могла спустить свой негатив на провинившейся дочери, пришедшей домой на час позже. Ударить её кухонным полотенцем или домашней кофтой, кинуть в её сторону кухонную перчатку, параллельно вымещая весь свой негатив на трясущуюся у стены малютку.       Такое происходило нечасто и являлось чем-то, что Эмилия старательно пыталась принимать за нечто обыденное, беря всю вину на себя. Ведь после таких сцен мама становилась добрее, сама заходила к ней в комнату, ласково зовя на ужин, и даже могла похвалить её за очередную хорошую оценку.       Метод кнута и пряника работал безукоризненно.       После удара женщина стала чувствовать себя некомфортно и даже виновато. Она не хотела бить Эми — тем более по и без того избитому лицу, — вот только сдержать себя она не смогла, и, скорее всего, даже не особо пыталась удержать в себе этот порыв. Её растерянности не было предела, ведь Эмилия никогда не смела так нагло и дерзко разговаривать с ней и уж тем более применять хоть какую-то физическую силу к сдерживанию её намерений.       Дочь словно подменили, однако мириться с этой подменной женщина не желала. — Снимай бинт сама или проваливай отсюда, — фраза вырвалась необдуманно, а слова связались между собой на почве ярости, беспокойства и ощущения личного проигрыша. Проигрыша собственному ребёнку, который решил воспротивиться родителю-доминанту с явной склонностью к сублимации.       Слова матери режут слух, покалывающей болью проходясь по каждому мускулу в теле, а после тяжёлым грузом оседая где-то в груди. Зубы Эмилии плотно сжимаются между собой, а подрагивание нижней челюсти вынуждает мимические мышцы на скулах вздыматься и тут же расслабляться от напряжения. Ей никогда ещё не было настолько обидно. От несправедливости хочется разрыдаться, громко взвыть и громко хлопнуть дверью, унося своё тело куда подальше от объекта, зовущегося «домом».       В такие моменты подростки ведь так и делают, да? Уходят к знакомым или же просто начинают шататься по улице в ожидании родительского звонка, после которого последует фраза: «хватит придуриваться, иди домой». Наверное, если Андо сейчас уйдёт, то так всё и сложится, но она не желает просто так забивать на эту ситуацию; не после унизительного удара. — Я обязательно уйду отсюда, как только найду место, в которое смогу уйти. Потерпи меня ещё чуть-чуть до выпуска из школы.       Больно. Эмилии оказывается чертовски больно произнести последнее слово, но она находит в себе силы, чтобы переступить через себя, чтобы сдержать слёзы, чтобы признаться самой себе в том, что она больше не будет мириться с подобным отношением к себе.       Больше не будет роли «идеальной дочери», больше не будет её смиренного подчинения, больше никто не решит что она «жертва». А если и решит, то Эми найдёт способ использовать это мнение в свою пользу. — … мама.

***

      Андо никогда ещё не ощущала поход в школу таким неестественным. Встать рано утром, умыться, позавтракать — всё это было выполнено на автомате, словно запрограммированная функция, которая активировалась в теле сразу же после звонка будильника.       В голове девушки не было ни одной мысли. Одни лишь кустарники перекати-поле сновали из одной части сознания в другую, разбрасывая свои семена и семена задетых ими растений, таким образом усеивая ими сухое мозговитое поле, порождая в нём появление скорых новых мыслей, которые так и норовили поскорее прорасти в пустынной земле. А после — заполнить это самое опустошённое поле огромнейшим количеством раздумий, которые точно не дадут своей обладательнице заскучать на уроках.       Дома мать Эмилии показательно делала вид, что дочери в квартире не существует. Ссора сильно задела её и без того ранимую натуру, что женщина активно старалась отвергать, ведь признаться самой себе в том, что «с тобой что-то не так» совсем не просто. Очень непросто, особенно когда тебе за сорок.       По пути в школу Эми наконец-то стали посещать её первые утренние мысли. Казалось, что всё её мировоззрение перевернулось с ног на голову, ведь девушка впервые в жизни задумалась о работе.       Пускай об уходе из дома после выпуска из школы она заявила скорее на эмоциях, но уже сейчас эта идея не казалась ей настолько сумасшедшей. Девушке было восемнадцать лет, а значит, она могла выступать в роли ответственного юридического лица и имела право без родителя подписать договор аренды.       Даже если ей придётся ютиться в маленькой скромной комнатушке — эта перспектива казалась куда привлекательнее перспективы продолжать жить вместе с матерью, хотя бы по той причине, что… Мама будет настаивать на её поступлении в университет, а Андо так и не решила, на кого она хочет учиться. Так и не поняла, кем она видит себя в ближайшем будущем, так и не осознала, какая рабочая отрасль могла бы подойти ей.       Всю её сознательную жизнь за неё решали совершенно любые вопросы и проблемы, и вопрос будущей профессии не был исключением. «Ты поступишь в медицинский». Здорово, она поступит в медицинский, когда еле-еле вытягивает биологию на пятёрку, терпеть не может характерный больничный запах и вид белых медицинских халатов, а от слова «укол» всё её тело нервно содрогается.       Да, конечно, она должна была поступить в медицинский. Вот только сейчас она уже никому ничего не должна, и ноги её не будет на этом факультете. А если говорить ещё откровеннее, Андо понимает, что не выдержит конкуренции в Токийском медицинском университете. Хорошие оценки в школе давались ей лишь через часы принудительных дополнительных занятий. И… Она больше не хочет учиться. Больше не хочет впихивать в свою голову то, что считает ненужным бредом и разочаровываться после получения неудовлетворительной для её матери оценки за проверку этих самых бредовых бесполезных знаний.       Вот только Эми понимает, что после выпуска из старшей школы у неё не будет большого разнообразия в выборе профессии. Только не в Токио, где на одно рабочее место находится от двух до десяти желающих работников. Грёбанная урбанизация.       Проходить через ворота школы оказывается так же неестественно, как и вставать с утра в школу. В голове Эмилии возникает резонанс, при котором две частоты, побуждающие друг-друга на колебательные движения, расходятся друг с другом в амплитуде колебаний, вынуждая мозг частично сопоставлять две частоты воедино, намеренно показывая на разницу в ощущениях посещения учебного заведения до и после «злополучного субботнего дня».       Эми искренне не понимает, что она сейчас тут забыла. Не понимает, почему так сильно раньше переживала об опоздании на урок; почему не могла спокойно уснуть, не выполнив всю домашнюю работу; почему переживала о внезапной проверочной работе на уроке биологии и почему чувствовала себя расслабленно лишь на уроке литературы? Почему сейчас ей стало настолько всё равно на те вещи, которые волновали всё её естество в течении почти двенадцати лет?       Словно весь её мир подвергся фоторедактированию, в котором на жизнь наложили чёрно-белый фильтр, вынуждая Эми видеть каждую деталь реальности лишь в белых, чёрных и серых оттенках. Поначалу она даже испугалась такой странной и необъяснимой смены своего мировоззрения, но после начала получать от этого некое удовольствие.       Может быть, её моральные и внутренние оболочки просто устали от постоянного и нескончаемого стресса и решили самолично отключить в себе эту бесполезную пагубную функцию? Если так и произошло, то, пожалуй, Эми не смогла бы преподнести себе лучшего подарка, чем этот. Не ощущать сковывающей нервозности было неописуемо приятно, а думать о том, сколько нервных клеток было загублено за прошедшие двенадцать лет её тряски над своими оценками, совсем не хотелось.       Она осознала, что каждый день пробегала бессмысленный марафон, который не имел ни начала, ни конца. Андо бы так и продолжала бежать до заветного финиша, и, возможно, никогда бы не смогла заметить, что бегала по кругу. Не заметила бы этого, если бы не споткнулась и не упала на гранулированную шинной крошкой красную беговую дорожку.       У входа в учебное заведение Эмилия сразу же заметила стоящую у дверей Эмму, лицо которой мгновенно осветилось улыбкой, как только она завидела подходящую к ней подругу. — Привет! — младшая Сано подбежала к Эми и потянулась к ней за приветственными объятиями.       Андо никогда не испытывала приятных ощущений от близости с кем-то, кто нарочито, без предупреждения и разрешения вторгался в её личное пространство. Но от объятий Эммы девушка не испытала ни одной отрицательной эмоции. Неужели до этого она на подсознательном уровне отталкивала от себя всех «лживых» знакомых? — Привет. — Эмилия обняла подругу в ответ, заодно вспомнив о бумажном пакете в своей руке.       Внутри лежала выданная Эммой куртка, которую Сано ей вручила, как только узнала, что свитер оказался затерян в злополучном контейнере. А также — розовые шортики и футболка, стирку которых Эми не могла не взять на себя. Не после её «доброго утра» вместе с Манджиро. А ещё, в качестве хоть и небольшой благодарности, Эмилия положила в пакет плитку молочного шоколада.       После ссоры с мамой находиться дома было некомфортно, поэтому она впервые без разрешения родителя вышла из дома, дабы заскочить в прачечную, а заодно и в магазин со сладостями. С влажным токийским климатом вещи уж точно не смогли бы высохнуть за один день, а чуда стиральной машинки со встроенной сушкой в квартире Эми не было. Поэтому она решила воспользоваться услугами прачечной. — Вот, как и обещала, возвращаю всё в целости и сохранности, — после высвобождения из капкана девичьих объятий с улыбкой объявила Андо, протягивая младшей Сано бумажный пакет с её одеждой.       Всё таки решение полностью открыться подруге и раскрыть ей все свои секреты, волнения и переживания было верным. Теперь диалог выстраивался куда проще прежнего, хотя коммуникация между девушками и до этого строилась без каких-либо осложнений. — Блин, вот надо было тебе настаивать на стирке всего этого. Просто вернула бы куртку; у меня всё равно гора грязной одежды каждый день, — Эмма лукаво подмигнула Эми, как бы напоминая ей о разговоре на кухне, из-за чего Андо не смогла не сдержать смешок.       Все проходящие мимо ученики с интересом поглядывали на двух подружек, как только признавали в обеих два самых популярных объекта для слухов, но даже это, кажется, уже не волновало Эмилию.       И вправду — без каких-либо обязательств перед матерью жить стало гораздо проще и свободнее. Словно до этого момента её шея была туго затянута собачьим ошейником, а уже сейчас кожаная окова была снята, позволяя ей вдохнуть полной грудью.       Где-то рядом ненавязчиво семенил запах Майки, оповещая девушку о том, что соулмейт находился в стенах школы.

***

      Как и ожидалось, из помещения классной комнаты не раздавалось ни одного звука, что свидетельствовало о том, что Манджиро и Дракен были внутри класса. Об этом также сообщал аромат избранного, с каждым новым вздохом всё больше и больше заполняющий объём лёгких.       Ещё пару недель тому назад Андо бы стояла у этой двери минут десять, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, но уже сейчас эта заминка казалась такой глупой и бессмысленной. Так или иначе, от встречи с Сано это не убережёт, да и он уже наверняка почувствовал её приближение. А если говорить совершенно откровенно, то Эми не испытывала и капельки тревоги, открывая деревянную дверь классной комнаты. Бояться Манджиро так же казалось бредовой идеей.       Взгляды одноклассников сразу же переместились на вошедшую в класс фигуру. Кто-то мгновенно отвёл взгляд обратно, а кто-то с интересом разглядывал проходящую вглубь помещения Андо. Эмилия сразу же подметила, что Майки, по обычаю, спал за партой. Когда её взгляд встретился со взглядом Кена, тот еле заметно кивнул ей в знак приветствия.       Вот этот жест уже был достоин удивления! Чтобы вечно чопорный Рюгуджи поздоровался с ней первым? Его Эмма заставила?       Девушка так же, лёгким кивком головы, поздоровалась с Дракеном, после чего села за свою парту.       Татуировки на шее и руке были удачно перекрыты бинтами, а поверх бинта на шее был натянут ворот бежевой водолазки, надетой под белую школьную рубашку. Лицо всё так же имело побитый вид, однако сейчас это более-менее успешно скрывалось за полностью распущенными волосами и тонной тональной основы, так же доброжелательно выданной младшей Сано. Андо понимала, что сплетни о ней поползут в любом случае — как они и ползали до этого, — поэтому оказаться пойманной с её нынешним не совсем удачным видом было не так боязно.       Школьный день пролетел незаметно. Каждую перемену Эмилия проводила вместе с Эммой, и только в начале последнего урока она вспомнила о «просьбе» Манджиро — не заставлять его искать её после уроков.       За весь школьный день девушка лишь единожды случайно встретилась с парнем взглядом; слишком затяжным взглядом. Она словно пыталась найти в его глазах ответы на всевозможные извечные риторические вопросы, в то время как он просто смотрел на неё, не имея в голове ни одной чёртовой мысли. На этом их сегодняшний контакт был окончен.       На самом деле, у Эми в действительности было несколько десятков вопросов к Майки, но разговаривать с ним после вчерашнего было неловко. Вот только их разговор был неизбежен.       Прозвенел звонок с урока, заставивший сердце Эми забиться в два раза быстрее, а каждое «тудум» — слишком ясно отдаваться где-то в голове. Андо как можно быстрее закинула все учебники и тетради в школьную сумку, после чего быстрым шагом вышла из класса, остановившись у ближайшей стены. Каждая минута стала длиться настолько долго, что начинало казаться, будто кто-то специально останавливал время, дабы растянуть момент ожидания вдвое, а то и втрое. Из класса один за другим выходили одноклассники, но все были не те.       Через какое-то время Эмилия уже стала переживать на счёт того, что она не заметила среди вышедших одноклассников Сано, но эта «теория» выветрилась из сознания так же быстро, как и залетела туда. Как его возможно было не заметить?       Наконец-таки в проёме двери появилось два знакомых силуэта, одинаково лениво шагающих по полу и чуть ли не в унисон остановившихся в коридоре, заметив ждущую их девушку. — Ладно, встретимся на месте, мне ещё надо кое-куда сгонять. — Рюгуджи словно почувствовал, каким образом можно было накалить и без того далеко не спокойную атмосферу, и уверенно сделал это, кидая прощальную фразу в сторону Сано. А после всё так же лениво развернулся вполоборота, уходя в противоположное от пары соулмейтов направление.       Пальчики Андо крепко сжали пояс школьной сумки, пока в её голове происходила Третья мировая война с участием двух противоборствующих сторон, зовущих себя «поздороваться первой» и «дождаться, когда поздоровается сам».       Всю рациональность и громкие заявления по типу: «Я больше не боюсь» смывает огромная волна смущения, которая, как на зло, повторяет в голове картинки прошлого утра, вынуждая что-то, находящееся чуть ниже живота, напомнить о своём существовании. Это что-то аккуратно и медленно надавливает на шарик, зовущийся «возбуждение», норовя напрочь лопнуть его; лопнуть, заполнив всё тело неистовым желанием повторить некоторые отдельные моменты вчерашнего самого приятного утра в жизни Эмилии. — Привет. — Молчаливая пауза оказывается куда хуже происходящего в голове сражения, поэтому девушка решается первой поздороваться с избранным, дабы с горем пополам разрушить эту немую стену, которая, кажется, давила только на неё.       Для Майки эти секунды проходят как самые обычные, чёрт его дери, секунды, за которые он успевает рассмотреть Андо с ног до головы и невольно подметить, что полностью распущенные волосы придавали девушке некий шарм, наличие которого сразу же оправдывалось воспоминанием об их запахе.       Как бы сильно молодой человек ни хотел этого признавать, но желание разрушить грёбанные стены между ним и избранной возрастало в геометрической прогрессии. Просто потому, что её хотелось трогать без каких-либо внутренних недозволений. Хотелось напрямую, в совершенно любой момент вдыхать запах её тела, хотелось перестать мучить самого себя, ведь подобное отношение к себе было не в стиле Манджиро.       Ощущение внутренних нравоучений о том, что делать можно, а что нельзя, разрушало в нём все понятия об уравновешенности. Как же сильно он, блять, ненавидел, когда его сдерживали. Парню было без разницы, кто именно это делал: он сам, Кенчин, сестра, товарищи по банде, дед — вообще всё равно. Слишком горделивый и самовольный характер требовал постоянной свободы действий, которая и так чрезмерно сильно сковывалась его главенствующим положением в Тосве.       А тут ещё и эта девчонка, которую одновременно и хочется, и не хочется: обидеть, довести до слёз, сделать больно, заставить стонать его имя и чувствовать, как её удовольствие через связь передаётся ему. А после — перемешивается с его собственными эмоциями, создавая ядерную смесь из ярчайших ощущений. — Привет, — голос Манджиро звучит слегка задумчиво, однако он быстро приходит в себя, поспешно разворачиваясь в сторону выхода из коридора. — Пойдём, — подзывает он, а после резко останавливается и разворачивается в сторону девушки, что вынуждает только сделавшую в его сторону шаг Эми тут же замереть.       Она во все глаза наблюдает за тем, как уголки губ Сано приподнимаются, рисуя на его лице подобие ухмылки. Разум поспешно выдаёт воспоминание об её недопоцелуе в один из уголков этих губ, что, в свою очередь, придаёт щекам еле заметный пунцовый оттенок. Как перестать прокручивать каждый момент, проведённый в его постели? — Иди либо рядом со мной, либо передо мной. Терпеть не могу, когда кто-то пялится на мою спину. — Бровки Эмилии вместе с артериальным давлением подскакивают вверх, а сама их обладательница поражается проницательности своего избранного.       Она всего на пару секунд зациклила свой взгляд на его спине, вот только не могла не согласиться с тем, что эти пару секунд с лёгкостью могли превратиться в пару минут. — Если я пойду перед тобой, то тогда ты сам будешь пялиться на меня, да? — коварный вопрос вполне осознанно вылетает из уст девушки, заставляя уголки её губ приподняться, а глаза наполниться ребяческим весельем.       Смущение и неловкость как рукой сняло, оставляя после себя лишь окутывающий всё естество аромат Сано.       Майки ещё раз показательно проходится взглядом по фигуре избранной. — Только если мне будет на что пялиться, Эм. — Губы девушки тут же недовольно «надуваются», и она делает несколько шагов по направлению к Манджиро, останавливаясь подле его бока. — Мне, вообще-то, тоже не на что было пялиться. — Андо сразу же опускает взгляд на носки своей сменной обуви, но после всё-таки решается заглянуть в глаза соулмейта, которые, кажется, так и ждали этого момента, внимательно наблюдая за каждым мускулом на лице девушки. — А ты хотела бы, чтобы было на что? — Майки, сам того не замечая, издаёт смешок, что делает его улыбку чуть шире обычного.       Этот безобидный жест не проскакивает мимо Эми, вынуждая её словно впасть в гипноз улыбки, столь противоречащей амплуа Сано. — Почему бы и нет, — оставаясь всё под тем же гипнозом, не раздумывая отвечает Эми, однако в ту же секунду осознаёт, что именно она сказала, поэтому снова опускает взгляд вниз, дабы скрыть смущение. — Идём уже, — бубнит она, после чего быстрыми шагами удаляется к выходу из коридора, проклиная себя, своё воображение, свои воспоминания и свой треклятый несдержанный язык.       Манджиро не составляет особого труда догнать своего соулмейта. Эмилия яростно пытается обогнать его, дабы не идти бок о бок рядом с Сано. Вот только её маленькие шажочки оказываются в проигрышном положении, из-за чего девушка сбавляет шаг, осознавая, что в этих гонках выиграть у неё не получится.       Сказать, что молодого человека позабавила эта ситуация, — это ничего не сказать.

***

      Байк остановился возле не очень высокого блока зданий, которые бок о бок были выстроены в одну сплошную длинную тёмно-серую линию. Взгляд Эмилии сразу же привлекла яркая красная вывеска «City Light Tattoo», а руки непроизвольно чуть сильнее сжали талию Сано в объятиях.       Надо ли было говорить, насколько сильно девушка боялась похода в тату-салон? Боль от насильственно-принудительного набивания татуировок всё ещё блуждала где-то на просторах сознания, как бы специально заставляя свою обладательницу вспомнить, каково это было — видеть иглу у своей ещё пока чистой, не осквернённой кожи; с какой безысходностью ей пришлось столкнуться, ощущая пробитие кольцевого поворота буквы «о»; с какой болью в голову приходило осознание, что на теле осталась ещё одна новая «чёрная метка».       Эми казалось, что она вполне могла потерять сознание, завидев знакомую тату-машинку. А как выглядел аппарат для удаления татуировок, она даже не знала. Так или иначе, вечер субботы породил в ней новый страх — трипанофобию, которая уже стала ясно проявлять себя в виде нежелания слезать с мотоцикла и направляться в сторону двери, ведущей в то самое жуткое помещение, заполненное вещами, напрямую связанными с кошмаром позавчерашнего вечера. — Не будешь слезать? — Майки уже давно заглушил мотор и терпеливо ждал, когда его избранная соизволит разомкнуть свои объятия и слезть с края кожаного сидения. Вот только она явно не торопилась с этим. — Прости, — Андо неуверенно чуть разжала свои руки, но через секунду обратно сомкнула их на теле Манджиро. — Минутку, ещё минутку. — Глава Тосвы уже невольно стал ассоциироваться у Эми с понятием «защищённости».       В последнее время он очень часто оказывался рядом с ней в самые нужные минуты, когда ей неистово требовалась поддержка со стороны, из-за чего ощущение близости успокаивало все внутренние тайфуны, знаменующиеся словами — страх, беспокойство, неуверенность, тревога. — Не переживай ты так. — Майки самостоятельно разжал капкан из объятий, постаравшись сделать это не в слишком грубой форме.       Как только руки девушки разомкнулись, она покорно слезла с байка, попутно ударяя себя воображаемой дубинкой по голове.       Когда она только успела стать настолько зависимой от него?       Андо хотела направиться в сторону двери над которой висела красная вывеска тату-салона, но тут же была остановлена ладонью Сано, перехватившей её запястье и потянувшей её тело на себя. Их взгляд пересеклись, и Эмилия уже была не состоянии отвести свой взор от глаз Манджиро, в которых не выдавалось ни одной эмоции. Но при этом, казалось, что они были заполнены морем умиротворяющего спокойствия; словно штиль. — Твоя кожа ещё не зажила. Считай, что сегодня будет просто консультация. — Беспокойство Эми слишком чётко передавалось Майки через эмоциональную связь, что ему не нравилось от слова «совсем».       Беспокойство девушки вызывало в нём не менее сильную тревогу, что разрушало его личностные понятия о самоконтроле. Чем меньше отрицательных эмоций испытывала Андо, тем легче на этой земле жилось Сано. — Да, хорошо. — Девушка несколько раз прокрутила у себя в голове свои следующие слова, после чего всё-таки решилась сказать то, что следовало сказать уже давным-давно. — Спасибо тебе, Майки. — Парень на несколько миллисекунд выпадает из реальности, ощущая какое-то непонятное для него тепло где-то там, внутри его тела. Там, где, по плану, должно находиться сердце. — За это отблагодаришь Кен-чина, это его связи, — отпуская запястье Эмилии и слезая с байка, проговаривает глава Тосвы. — Нет, я имею в виду, вообще… Спасибо за всё.

***

      Внутри тату-салона оказалось не так устрашающе, как Андо представлялось в потемках её сознания. Помещение больше походило на парикмахерскую, и только нетипичные для парикмахерской кресла и стеллажи с предусмотренным для набивания татуировок оборудованием говорили о том, что тут вряд ли смогли бы сделать замечательную новую причёску.       Однако главным «атрибутом», доказывающим, что место являлось адовым чистилищем, где люди любили осквернять собственную кожу всевозможными картинками и надписями, являлся владелец данного заведения.       Мужчине было порядка тридцати лет. В его ушах, носу и подбородке было не по одному пирсингу. Половина головы была выбрита, пока на второй половине — достаточно длинные тёмно-русые волосы. На коже выбритой части головы выбиты непонятные массивные изображения каких-то иссиня-чёрных завихрений. Хоть мужчина и выглядел устрашающе, однако он показался Эмилии хорошим человеком.       Помимо прочего, внутри тату-салона невыносимо сильно воняло табаков, к чему Андо не смогла сразу привыкнуть, слегка морщась при каждом затяжном вздохе. — Кен сказал, что проблема у девчонки, — голос мужчины оказался невероятно хриплым и низким.       Он недоверчивым взглядом окинул фигуру девушки, подумав, что Рюгуджи решил его разыграть. Девчонка, стоящая перед ним, совсем не была похожа на фанатку татуировок, да и её бегающий из угла в угол взгляд не внушал доверия в её собственной уверенности относительно набивания тату. Словно её против воли притащили к нему в салон. — Показывай, ну, или рассказывай, — кинув взгляд в сторону одного из кожаных тёмно-синих кресел, подозвал тату-мастер.       Эми постаралась придать своему разуму хотя бы долю рациональности, отбросив чувство страха куда подальше. Возможно, она выглядела сейчас жалко, вот только в этом не было ничего удивительного. Знакомая роторная тату-машинка была сразу же замечала Эмилией, вынуждая всё естество содрогнуться, а инстинкт самосохранения начать бить тревогу.       Единственное, что блаженно успокаивало беспокойство, уже казавшееся хроническим, — слова Манджиро о том, что сегодняшний визит следовало считать за консультацию. Сегодня не будет никакой боли. Точно так же, как и не будет никаких слишком ярких воспоминаний.       Девушка села на предложенное ей место, в то время как Майки облокотился на близко стоящую к её креслу стену. Андо не знала, догадывался ли об этом её избранный, но это действие также засчиталось для неё как моральная поддержка, которая позволила ей чуть раскрепоститься, начав разматывать с ладони, а затем и с шеи, медицинские бинты.       Эми не забыла советов своего соулмейта, поэтому поверх каждой татуировки был наклеен кусочек прозрачной пищевой плёнки.       Взору мужчины открылись две татуировки с неровно выбитыми буквами, повторяющимися в одинаковой последовательности — «КИО». — Мда, — доставая из заднего кармана джинс пачку сигарет, протянул мужчина. — Мастер у тебя был хуёвый. — Вытащенная сигарета оказалась между губ, а после, не без помощи зажигалки, один её конец загорелся ярко-оранжевым светом. После чего этот свет потух, оставляя после себя лишь витиеватую табачную дымку.       Теперь понятно, почему в тату-салоне так сильно воняло куревом. — Такие же находятся ещё под ключицами и на ноге, — стараясь не смотреть на выбитое на ладони имя, добавляет Эмилия, но показывать оставшиеся две татуировки не стремиться.       Хоть она и понимает, что перед ней сейчас, в первую очередь, стоит мастер, а не мужчина, задирать подол юбки и уж тем более снимать с себя рубашку с водолазкой как-то не хочется. Не при пристальном наблюдении Манджиро. — Хмм… — Мастер делает недолгую затяжку, после чего быстро выдыхает табачный дым. — Как я вижу, они свежие. Прямо сейчас ничем не могу помочь. Надо, чтобы татуировки зажили, на это уйдёт где-то до десяти дней. — Ты сможешь их удалить? — в разговор вмешивается Сано, который задаёт единственный интересующий его вопрос.       Эми поражается тому, с какой фамильярностью Манджиро обращается к мужчине, который раза в два старше его самого. Однако Андо просто не знает, что этот салон в каком-то плане был в долгу перед «Токийской Свастикой», что развязывало молодому человеку язык. Да даже если бы так называемого долга не было, это не помешало бы её избранному общаться с владельцем тату-салона на равных.       В их мире мало кто следил за показательным уважением, предпочитая опускать все «подлизывания». — Ну, смотри, у вас есть два варианта. Первый — перебить их; второй — попробовать удалить. Я могу помочь с первым вариантом, но со вторым, к сожалению, не могу. У меня нет аппаратуры для удаления татух, да и, если честно, заниматься этим должен специалист конкретно в области удаления. Это отдельная хуёвая отрасль. — Мужчина не скрывает своей явной антипатии по отношению к удалению татуировок.       Оно и понятно. Неприятно же, когда ты стараешься, вкладываешь свои силы в создание творчества, а потом кто-то решает его удалить, посчитав это отварной работой или же осознав, что не хотел иметь именно эту татуировку именно на этом участке тела.       Деньги вроде заработал, а неприятный осадок остался. — Вы знаете, сколько времени потребуется на удаление? — теперь уже Эми решает задать главный интересующий её вопрос, но вместо ответа получает недовольное «тс». — Кроха, я не такой старик, чтобы ты ко мне на «Вы» обращалась. — Мужчина делает ещё одну быструю затяжку, а губы Манджиро искривляются в лёгкой усмешке, как только он подмечает насупленное личико соулмейта и её виноватый взгляд.       Молодой человек невольно сравнивает её с обиженным котом, которому не дали вкусняшку за хорошее поведение. Чёртова миловидная Эмилия, её чёртовы вечно краснеющие щёки, чёртовы пухлые губы и чёртовы большие глаза. Так и хочется послать её нахуй; на свой, конечно же. — Честно говоря, твои татуировки свежие, поэтому удалить их в скором времени не получится. Ты, конечно, можешь рискнуть, но для удаления требуется хорошо въевшийся пигмент на полностью зажившей коже. А вот количество сеансов — это уже личный вопрос. У кого-то татуха сходит за два сеанса, а у кого-то за пять. Опять же, зависит от давности набития, места на теле, качества краски и техники мастера. — Мужчина затих, но в итоге всё-таки добавил фразу, являющуюся чуть ли не повторением уже недавно сказанного им предложения: — А мастер у тебя был явно блядский.       Эми так и хочется съязвить, что мастер у неё был не только хуёвый и блядский, но уже и мёртвый, вот только она быстро отгоняет от себя эту мысль, осыпая свою недошутку бесконечным количеством личностных нравоучений о том, что это, чёрт его дери, совсем не смешно. Кажется, в её голове стали происходить какие-то необъяснимые процессы, которые как бы приоткрывали перед ней дверь, за которой прятались все самые аморальные, негуманные и порочные мысли её сознания. — И какой период между сеансами? — проглотив в себе ком невысказанного сарказма, задала следующий вопрос Андо, внимательно наблюдая за тем, как мужчина потушил сигарету об стоящую на ближайшем к нему столике пепельницу.       Запах табака уже стал привычным, а вот мысль о том, что вся её школьная форма, скорее всего, пропитается этим самым запахом — далеко не радушная. Точно не тогда, когда она жила под одной крышей с человеком, ненавидящим уже само слово «сигарета». — Где-то от четырёх до восьми недель. — Глаза девушки тут же округлились, а губы слегка приоткрылись в попытке спросить «а можно ли как-то побыстрее?» Но она сама ответила себе на этот вопрос.       Раз мужчина сказал от четырёх до восьми недель — значит, минимальный период между сеансами будет четыре недели; чёртов месяц. Скрывать свою шею и руку в течении нескольких месяцев? Невозможно. Только не с её матерью, которая, в конечном итоге, по-любому насильно снимет с неё эти грёбанные бинты.       Значит, единственный оставшийся вариант — перебить их. Самый быстрый и самый успешно выглядевший вариант для её ближайшего будущего. — Тогда я хочу перебить их. — Решение удивляет не только тату-мастера, но и Манджиро. Его рука тут же ложится на плечо Андо, вынуждая её повернуть свою голову в его сторону, дабы удостовериться во вменяемом состоянии Эмилии на момент этого решения. — Ты уверена? Эм, это навсегда. — Впервые в глазах Сано Эми удаётся прочитать его беспокойство.       Хотя, нет. Это скорее похоже на сомнение родителя по отношению к решению своей дочери вырядиться на Новый год в костюм морковки, пока все остальные девочки будут в красивых платьях. — Да, это наилучший вариант. — Эмилия отводит свой взгляд в сторону, после чего добавляет: — Знаешь, думаю, мне требуются некоторые кардинальные изменения. — Тебе не обязательно делать выбор прямо сейчас. В обоих случаях надо подождать до того момента, пока набитые татуировки не заживут. У тебя ещё как минимум десять дней на раздумья, кроха.       Из уст мужчины это «кроха» звучит скорее как обращение к внучке, что, в свою очередь, приносит за собой некое успокоение в непривычной для девушке обстановке.       В её разуме даже появляется странная мысль, что с недавних пор у неё стало появляться всё больше и больше необычных знакомых, которые казались куда приятнее собственных одноклассников, с которыми Андо проучилась уже порядка двенадцати лет.       Странно, не так ли? Словно люди из мира Майки были куда приятнее людей из мира Эми. — Но если ты всё-таки решишься перебивать татухи, то, думаю, этой работой должна будет заняться моя жёнушка, а не я, — повернув голову в сторону настенных металлических часов, произнёс тату-мастер, а после поймал на себе непонимающий взгляд девушки. — Мой стиль слишком грубый для твоей внешности. Я привык работать с более жирными линиями, да и эскизы не будут выглядеть как миленькие бабочки и сердечки. Даже если ты захочешь набить что-то грубое, татуировки будут казаться слишком громоздкими. А вот стиль Шелли более мягкий, скажем так, более девчачий. — Эмилия утвердительно покивала головой, поддерживая каждое сказанное мужчиной слово.       Задрать юбку и раздеться по пояс перед женщиной было куда легче; морально легче. — Она как-раз скоро придёт. Можешь подождать её. Она сможет показать тебе уже какие-то имеющиеся эскизы.       Эми перевела взгляд на стоящего у стены Манджиро и как бы невзначай спросила, не будет ли он против подождать эту некую Шелли. Почему-то в голове Андо засела мысль, что покинуть это помещение она обязана была именно вместе с Сано. Наверное, в ней говорила её внутренняя сука, которая так и требовала не разлучаться с избранным как можно большее количество времени.       Майки, словно вычитав в мыслях девушки её немой вопрос, утвердительно кивнул.

***

      Женщина действительно довольно быстро показалась в проёме двери, ведущей в тату-салон её мужа. По одному только виду можно было сказать, что эта была именно она.       Яркие розовые волосы аккуратными волнами спадали чуть ниже плеч. На переносице красовались узкие чёрные солнечные очки, да и одежда женщины была ярко выделяющейся среди обычных серых токийских масс. Она прямо-таки искрилась позитивом и жизнерадостностью, да и её самоуверенности, наверное, могли позавидовать многие, ведь мало кто решится столь ярко выделятся среди всего остального люда.       Эми сразу же заметила огромнейшее количество маленьких-маленьких татуировок на тыльной стороне обеих ладоней. На пальцах были выбиты всевозможные колечки, точечки, тоненькие ниточки и ещё какие-то непонятные элементы, детально которые было сложно рассмотреть на том расстоянии, на котором Андо находилась от уверенно вошедшей в помещение женщины. Хотя язык особо не поворачивался называть её «женщиной», она больше походила на «девушку». — Привет, милый, — подбегая к мужчине и целуя его в щёку, пролепетала девушка, после чего кинула взгляд на сегодняшнего клиента. — И тебе привет, дорогая, — так же радостно поздоровалась она, но, завидев Майки, лишь учтиво кивнула, однако радостную улыбку с губ не убрала. — Шелли, тут работёнка будет для тебя, если она решится на перебивку татуировок, — сразу оповестил владелец салона, попутно оставляя невесомый поцелуй на виске жены.       Это приветствие пары выглядело до безумия мило, вот только именно сейчас слегка смущало Эмилию, так как Манджиро находился меньше чем в метре от неё, и… Ах, это странное ощущение неловкости было сопоставимо с тем самым моментом, когда она смотрела вместе с мамой фильм и на экране телевизора началась эротическая сцена.       Девушка окинула Андо взглядом, подмечая на её шее и ладони далеко не аккуратные татуировки. На момент в её взгляде можно было прочитать нотки жалости, однако они испарились так же быстро, как и появились. — Пойдём, дорогая, обсудим всё в более укромном месте, — подмигнув и протянув Эмилии свою ладонь, заговорщически проговорила Шелли, а после, на всякий случай, решила расставить все точки над «и». — Обговорим всевозможные варианты без лишних мужских ушей и глаз.       Девушка утянула Эми в другой конец студии, после чего задвинула чёрно-белую шторку, как бы разделяя пространство на две зоны. В этой части студии всё выглядело куда более гостеприимным. И, казалось, что даже табачный запах ощущался не так сильно, как он чувствовался за пределами этой шторки.       Эмилия сразу же заняла место на специальном кожаном кресле, в то время как Шелли пододвинула к ней высокую табуретку, высота которой могла регулироваться в зависимости от предпочтений сидящего. — Так, значит, ты планируешь перебить их? — девушка взяла ладонь Андо в свою, начав внимательно рассматривать выбитые три буквы.       Это позволило Эми лучше рассмотреть то огромное количество татуировок, которые всевозможными чудаковатыми узорами украшали тыльные стороны ладоней тату-мастера. Если говорить совершенно откровенно, то Эмилии впервые в жизни понравилось наблюдать на ком-то татуировки, да и тем более в таких огромных количествах. Они так гармонично смотрелись на руках их обладательницы, что можно было подумать, что все эти рисунки являлись непосредственной частью её кожи. — Скорее всего, да. — Глаза Андо снова коснулись татуировок на ладонях Шелли. — Точнее, да, хочу перебить. — Парень не против? — прекратив рассматривать татуировку на руке и переместив свой взгляд на шею, лукаво спросила девушка, своей ладонью слегка опуская край горла водолазки, который мешал полному осмотру наихудшей тату-работы, которые её глаза когда-либо видели. — Он мне не парень, — перекидывая на правое плечо слегка запутанные из-за поездки на байке пряди волос, неловко возразила Эми, что вызвало куда более задорную улыбку на губах Шелли. — Ну и правильно. Парень — не парень, главное, чтобы это решение ты приняла сама, основываясь на своих желаниях. — Пальцы мастера подцепили краешек не снятой с шеи пищевой плёнки, отклеивая её. — И начхать, что подумают остальные, — не менее радостно сказала девушка, откладывая снятую плёнку на столик, стоящий недалеко от её табуретки.       Слова, сказанные тату-мастером, словно эхом отозвались внутри черепно-мозговой коробки.       Андо казалось, что она ещё никогда в жизни не встречала человека, столь просто относящегося к жизни. В каждом движении и слове Шелли читались такие лёгкость и свободолюбие, которые словно специально показательно ставились в противовес замкнутости и скованности самой Эмилии.       Девушка даже почувствовала в себе некую зависть по отношению к сидящему перед ней тату-мастеру. Тут и без слов было понятно, что это был человек живущий «во всю». Она делала что хотела, одевалась как хотела, красилась как хотела, работала кем хотела, жила с тем, с кем хотела. Олицетворяла своим существованием само понятие свободы, что просто не могло не поразить вечно напуганную и загнанную Эми. Сможет ли и она когда-нибудь стать такой же? — Ещё две таких же татуировки под ключицами и на ноге, — оторвавшись от своих раздумий, оповестила Эмилия, до нужной высоты приподнимая юбку, дабы показать Шелли третью татуировку.       Так как школьная юбка была достаточно длинной, она идеально прикрывала татуировку, располагающуюся на ладонь выше колена. Поэтому Эми лишь смазала её мазью, выданной Майки, решив не заматывать бинтом. То же касалось и татуировки в области грудной клетки. — Я наклею специальную плёнку, поэтому сними водолазку, — чуть отстраняясь от Эмилии, попросила девушка. Но, заметив, как неуверенно Андо стала стягивать с себя одежду, невольно рассмеялась. — Дурёха, ты же такая красотка! Чего стесняешься? — Просто непривычно, — стягивая с себя рубашку, а за ней и водолазку, пробубнила Эми.       Слова Шелли её совсем не обидели. Скорее, наоборот — придали некой уверенности. Всё-таки её не каждый день называли красивой, а уж тем более такие красавицы, как жена владельца салона. — На самом деле я буду даже рада, если ты в итоге решишь перебить эти татуировки. У тебя такая миловидная внешность, что, если подобрать правильные эскизы, ты будешь выглядеть невероятно контрастно. Я бы даже сказала, раз в пять привлекательнее. — Девушка одну за другой аккуратно заклеила каждую татуировку, предварительно намазывая их какой-то мазью.       Все её наставления звучали без единой нотки фальши или провокации. Она говорила от чистого сердца, искренне считая, что девчушке, сидевшей сейчас перед ней, действительно подошли бы пара татуировок.       Шелли не считала, что несмывающиеся картинки стоило бить, лишь имея какой-то вложенный в них серьёзный смысл. Для неё эти замысловатые трактовки выглядели донельзя скучно и напыщенно, словно отговорки, которыми люди прикрывались, дабы воплотить столь экстравагантные мечты в реальность.       Татуировки для девушки были сродни перманентному макияжу — главное, чтобы на теле выглядело красиво. А смыслы можно будет предать и после набития. — Давай договоримся, — понаблюдав за тем, как Эми обратно натянула на себя водолазку и рубашку и ещё раз прикинув в голове, какие бы примерно татуировки могли подойти Андо именно в тех местах, где красовались её «шрамы», произнесла Шелли. — Если ты всё-таки решишь перебить их, то я постараюсь сделать для тебя самые красивые эскизы и набить их наилучшим образом. А взамен ты поможешь мне с моей второй работой, — голос девушки прозвучал с неким трепетом, так, будто ей уже сейчас хотелось взяться за работу.       На самом деле, так оно и было. Она просто обожала сталкиваться с новыми интересными клиентами и их жизненными ситуациями, вкладывая в каждую свою татуировку частичку себя. — Как я могу помочь?       Андо так и не спросила у Манджиро о примерной стоимости услуг в тату-салоне. Как-то от одноклассниц она слышала, что иметь татуировку — дело не из самых дешёвых, поэтому вопрос бюджета вставал где-то поперёк горла, так и не решаясь выйти наружу.       Если говорить совершенно откровенно, то Эмилия была уверена в том, что её накоплений не хватило бы на покрытие полного счёта. Денег у матери она точно не стала бы просить, да и работы у неё пока не было. А тут Шелли говорила так, словно она набила бы ей татуировки за «спасибо». — Я подрабатываю визажистом у одного довольно известного фотографа. Так получилось, что его любимая модель переехала работать по контракту в другую страну, и теперь он не может найти подходящую ей замену. Скажем так, он терпеть не может иностранных моделей и признаёт лишь японскую красоту. Обожает играть на контрастах, поэтому и модель ищет под стать. Так уж получилось, что вкусы у нас с ним схожие, поэтому я уверена, что ты ему понравишься. Сроки наших съёмок и так сильно затянулись, из-за чего больше медлить нельзя, а он… Ахх… Упёртый, как баран! Я постараюсь сделать всё возможное для тебя, а ты поможешь мне, по рукам? — тараторила девушка быстро, вкладывая в каждое слово всё больше и больше эмоций, что в каком-то плане даже утомило Эми, но суть просьбы она уловила. — Я совсем не умею позировать, — издав смешок, скорее констатировала факт, нежели предупреждала Андо.       Она? Моделью? С её грузом комплексов и скованностью? Тот фотограф от камня получил бы больше эмоций, чем от её. — Это не так важно. Он профессионал, поэтому скажет, что и как надо будет сделать. От тебя потребуется лишь повторять за его словами. — Шелли даже не думала о том, что она получит отказ, точно так же, как и была уверена в том, что в следующий раз встретиться с Эми в этом же помещении — уже в роли тату-мастера и клиента. — Конечно же, это будет как полноценная работа, за которую ты получишь зарплату. — Бровки Андо тут же приподнялись вверх от удивления, и она поспешила задать один из интересующих её вопросов. — Получается, зарплата полученная, там покроет счёт твоей работы в этом салоне? — голова Эмилии тут же в недоумении наклонилась набок, а Шелли не совсем поняла смысл вопроса.       Она прокрутила услышанный вопрос в голове ещё несколько раз, после чего наконец-таки смогла понять его суть. Кажется, девчушке никто не рассказал о том, что услуга перебития татуировок будет для неё совершенно бесплатной. — Тебе незачем переживать о счёте за услуги. Мы с мужем в долгу перед Тосвой, поэтому брать денег с тебя не станем. — В долгу? — Андо понимала, что могла показаться сейчас чересчур любопытной, но её вопрос ни на грамм не смутил Шелли.       Она скорее даже удивилась, почему девушка, пришедшая с Манджиро не владела этой информацией. — Ох, это долгая история, но нам торопиться некуда. — Тату-мастер встала со своей табуретки и подошла к стеллажу, уставленному множеством альбомов. — Кен был ещё совсем мальчишкой, когда заявился к нам с заказом на татуировку дракона, которую ты сейчас можешь наблюдать у него на голове. Ну, мой муж не имел законодательного права набивать несовершеннолетнему ребёнку татуировку без письменного разрешения родителей, но у Кена то их нет. Всё ещё не знаю, насколько это было правильным решением, но он всё-таки набил ему эту заветную татуху. — Шелли стала доставать один альбом за другим, пролистывая каждый и откладывая какие-то альбомы в сторону, а какие-то ставя обратно на полку. — Хотя, знаешь, думаю, мой муженёк просто понимал, каково было Рюгуджи, ведь он сам рос без родителей. Прошли годы, и молодняка, образующего банды, становилось всё больше и больше. А что в юном возрасте может быть круче татуировки? Этот салон также не совсем легальный, поэтому помощи от полиции ждать не стоило, а толпа малолеток — хоть и малолетки, но всё ещё толпа — всё чаще стали приходить сюда, требуя бесплатные услуги и занимаясь вандализмом, как только мы им отказывали. — Девушка протянула несколько отобранных альбомов Эмилии. — Посмотри, может быть, тебе понравится какой-то из этих эскизов. Тогда я примерно пойму, что бы ты хотела набить, — проговорила она, а после продолжила свой рассказ: — Тогда как раз-таки «Токийская Свастика» стала набирать обороты, а Кен, он парень не забывчивый, — всё помнит. В качестве благодарности за оказанную в детстве услугу поставил к нашему салону парочку своих ребят. Они всё ещё устраивают тут патрули, хотя я даже не знаю — для кого они это делают? И так всех разогнали. — На этом моменте Шелли не смогла сдержать ласковой улыбки, а Эми продолжала слушать её во все уши.       История оказалась интересной и открывала для неё такого вечно строгого и серьёзного Дракена в новом свете. — Теперь уже мы считаем себя его должниками, поэтому с радостью поможем тебе, если Кен нас об этом просит. — Девушка села обратно на табуретку, наблюдая за тем, как внимательно Эми рассматривала каждый эскиз. — Знаешь, в этом мире всё так и работает. Один раз ты поможешь мне, а затем я обязательно помогу тебе. Прозвучит наивно, но я не хочу признавать другого мира. — Андо бы хотела согласиться со словами девушки, вот только после предательства самого дорогого друга ей стало слишком сложно продолжать видеть этот мир лишь через призму розовых очков. — Так вот, я была бы рада услуге за услугу. — Эмилия только хотела что-то сказать, как тут же была перебита Шелли: — Заранее скажу, что тебе не стоит волноваться о том, что это может оказаться съёмка эротического характера или что-то в этом духе. Тебе вообще можно не беспокоиться о таких предложениях, когда ты идёшь куда-то в сопровождении того парня.       Девушка лукаво улыбнулась и большим пальцем правой руки указала за шторку — туда, где примерно стоял Сано.

***

Чис 31:14. Моисей разгневался на военачальников — глав тысяч и сотен, — возвратившихся из похода: Чис 31:15. «Это что, вы оставили в живых всех женщин?! Чис 31:16. Ведь это они по совету Валаама побудили сынов Израилевых пойти на измену, проявить неверность ГОСПОДУ у Пьера, вызвав то бедствие великое, что обрушилось на общество ГОСПОДНЕ. Чис 31:17. Так убейте же теперь всех мальчиков и женщин, знавших мужчин. Чис 31:18. А девиц, которые мужчин не знали, оставьте для себя. *** Чис 31:40. Из шестнадцати тысяч девственниц, доставшихся войску, ГОСПОДУ были отданы тридцать две. Чис 31:41. Всё, что составило часть ГОСПОДНЮ, Моисей передал в качестве приношения, как заповедал ему ГОСПОДЬ, Элеазару-священнику.

      Ханма не смог сдержать улыбки, проходясь подушечкой пальца по последним прочитанным им строкам, словно пытаясь удостовериться в их правдивости. Не почудились ли они ему? Точно ли являлись напечатанными строками на белой бумаге уже порядком зачитанной четвёртой книги Пятикнижия?       Зачем Моисею было приносить в жертву «Дающему жизнь» — Яхве — тридцать две девственные девушки из вражеского народа? Уточнения этого момента в Ветхом Завете не было, но такой человек, как Шуджи, вполне красочно мог представить себе празднество оргий после победы израильтян над мадианитянами.       Каждый уважающий себя толкователь Ветхого Завета обязательно объяснил бы и причину истребления мадианитян, и причину захвата всех их девственных девушек — красочнно, поголовно рассчитанных вместе с ослами, мелким и крупным рогатым скотом — какими-нибудь благородными речами о том, что именно Израиль был спровоцирован намеренной проституцией страны Моавитской. И что «не познавших мужеского ложа» девочкам просто дали шанс на перевоспитание израильтянками.       Вот только вопрос — являлось ли истребление целой нации оправданным? Разве девстенных девушек оставили не для того, чтобы они в дальнейшем потеряли свою «чистоту» с одним из благочестивых евреев?       Двулично. Насколько же двуликой была вера, оправдывающая описанные в Библии зверства, но параллельно с этим нёсшая законы нравственности, которым люди должны были учиться исходя из действий «святых» персонажей.       Получается, убийство — это грех. А вот уничтожение врагов Бога — это святое!       Ханма ещё раз перечитал тридцать первую главу, а после в его голове всплыло личико главной героини недавно просмотренного им фильма. Мужчина провёл рукой по подбородку, активно раздумывая над чем-то. В один момент он нахмурился, отбросил книгу в сторону и потянулся к пачке излюбленного классического Winston, одним движением руки вынимая оттуда сигарету.       В помещении затихшего клуба он находился не один. Имауши сидел на отдалённом от босса диванчике, лениво водя глазами по картинкам недавно купленной манги, через раз читая реплики персонажей. — Вакаса, — опуская голову на спинку дивана, тем самым запрокидывая голову к потолку, подозвал своего старого знакомого Шуджи.       Вака недовольно опустил томик манги вниз, дабы разглядеть сидящего посередине клуба босса. Деревянная тонкая палочка переместилась с одного угла рта к другому, а в сознании закралась надежда. Может быть, Ханма передумает подзывать его ещё раз, тем самым позволив удобно устроившемуся на диванчике мужчине продолжить чтение чёрно-белого японского комикса.       Иногда это и вправду срабатывало, позволяя Вакасе просиживать так целый день, получая за это свою заработную плату. А иногда — как, например, сейчас — не прокатывало. — Ваакаасаа, — растягиваю каждый гласный имени своего подчинённого, снова отозвался Шуджи, вынуждая мужчину, сидящего где-то за его спиной, отбросить мангу в сторону и лениво подойти к середине клуба. Туда, где всё так же, с поднятой к потолку головой, восседала фигура главаря «Завета».       Ханма сделал новую затяжку, с интересом наблюдая за выходящим изо рта табачным дымом, следить за которым было трудновато из-за слепящего глаза света люстры, висящей прямо над диваном, на котором находился мужчина.       Имауши даже не удосужился ответить на зов босса. Просто стоял рядом, ожидая какого-то странного вопроса, непонятной «миссии» или монолога о каких-то философски-религиозных вещах, которые не интересовали ни одну нейронную клеточку его мозга. Но что поделать? Это также входило в часть его работы, и, пожалуй, являлось самой нелюбимой частью рабочего дня. — Найди мне информацию о той девчонке из контейнера. — Дотягиваться до пепельницы было далековато, поэтому мужчина потушил лишь наполовину выкуренную сигарету об обложку лежавшей рядом книги.       Обложка «Ветхого Завета: Числа» была кожаной, с железными вставками и уже не раз подвергалась такому использованию. — Хотите, чтобы я нашёл её по памяти? — Работёнка звучала уж слишком сложно и муторно.       Вакаса прекрасно понимал, что найти информацию о той девушке, что он видел на экране телевизора во время просмотра «киношедевра», было вполне реально. Вот только для этого требовалось бы опросить сначала одних людей, потом других, потом сделать пару звонков, потом дождаться одной информации, сопоставить её с другой. Пришлось бы собрать слишком много звеньев одной цепи.       А всё ради чего? Ради непонятной девочки, над которой столь неприятно поглумилась судьба. — У тебя есть информация об этом… Как там его? Ах… Кио. Разве ты не сможешь найти девчонку через него? — Ханма снял свои очки, откинул их к книге и потёр переносицу.       Если все его догадки сойдутся воедино, то он сможет без проблем избавиться от половины навалившихся на него проблем. Надо лишь расставить ловушки. — Да, я понял. — Имауши нутром почувствовал, что это не просто очередная бредовая просьба Шуджи. Поэтому решил поскорее сменить тему разговора, дабы не навесить на себя ещё больше «миссий», выполнять которые не хотелось от слова «совсем». — Вы же помните о сегодняшней встрече? — Конечно помню, как я могу о ней забыть? Вот видишь, даже готовлюсь. — Босс «Завета» сразу же поменялся в лице и пальцем руки с надписью «Наказание» указал на лежащую рядом с ним книгу.       На губах появилась усмешка. И, кажется, его настроение даже приподнялось.       Как же сильно он любил эти встречи и следующие за ними споры, которые часто перерастали в потасовки, доставляющие Ханме одно удовольствие.       Дорогой недодруг с его упрямством и нежеланием сдаваться под натиском аргументов проявлял в себе все самые настоящие качества уважающего себя христианина. Он просто верил и не был в состоянии оправдать деяния своего Бога, а значит — по мнению Шуджи — был порабощён культом абсолютной истины.       А это было интересно. Было интересно понять, каково это — слепо верить в объект своего обожания, не имея ни одного существенного доказательства праведности его «истинной морали».