Параллельные миры Тэ

Он, конечно же, спал. И в эту ночь и в последующие. Мессенджер молчал. И Хоби молчал тоже. Продолжить прерванный разговор казалось навязчивостью, а написать что-то другое, отвлечённое, он – всегда делающий это в жизни, мастер переключения обстановки с напряжённой на более лёгкую – не мог. Это всего лишь интернет-общение с незнакомым человеком – говорил он себе. Это ничего не значит. Они ничего друг другу не должны. Проверял при любом удобном случае мессенджер и спал положенное время. Игнорируя появившуюся в груди тяжесть. * * * Момент был упущен, а Юнги так и не торопился с разговором. Юнги избегал. Зарылся в свои интровертные норы и минимизировал все контакты. Не в первый раз. Такое бывало. Он прятался ото всех и варился в себе, щетинясь, когда к нему пытались лезть. Подпускал иногда только Намджуна. Но чаще – вообще никого. Это бывало редко и редко длилось долго. На работу, в целом, не влияло – где-то в такие моменты у него был провал, а где-то всплеск. И со временем его привыкли не трогать, давая выбраться самому. Дешевле было. Для всех. И для Юнги тоже. Для его самовосстанавливающегося механизма. И Чимин ждал. Не лез. Ни в чужие интровертные норы, ни за уже несуществующие границы. Пытался отвлечься. Разучивал новое хорео с Хоби и Гуком. Ждал, хотя хотелось украсть своего прячущегося хёна, затащить куда-нибудь, придавить, запирая собой, как бы тот не дыбился и не матерился, и никуда не отпускать. Ждал – почти как всегда. С одним исключением. Смирение никак не приходило. С трудом, но он дождался, когда Юнги начал высовывать из своей норы нос. Направился было к нему, но тот только буркнул «не сейчас» и спрятался снова. Снова сбегая. И выбивая из Чимина ещё один кирпичик. И тому оставалось только снова смотреть своему беглецу вслед и крошиться между тоской, виной и гневом. * * * Если бы Юнги мог, он бы провёл эти несколько дней в камере депривации. Плавал бы в солёной тёплой воде и спокойно перезагружался. Но камеры не было. Поэтому он просто ото всех сбегал. Перезагрузиться. Вытащить из себя честное. Честное, блять, перед самим собой! Без туманов и границ. Почти забытая за полгода роскошь. В погоне за честностью Юнги никак не мог достичь только одного. Он никак не мог заставить себя представить то идеальное будущее, которое бы он – просто теоретически – хотел. Не мог заставить себя мечтать. И в этом месте он мог бы передать привет школе Канбук, но не был уверен, что его неумение или нежелание это делать росло именно оттуда. Но, как бы то ни было, как бы он себя ни уговаривал, у него не получалось. Начать мечтать. * * * Прошла неделя его побегов от Чимина. Он в очередной раз скрывался в студии и в очередной раз усилием воли пытался заставить себя представить. Разное. Например, как они с Чимином типа встречаются. Типа как тэкуки, что ли? Но то, что у тэкуков было естественным и единственно возможным, в их случае выглядело, как какой-то липовый кукольный театр, от которого становилось только тошно. Это была какая-то хрень, а не мечта. Но как ему до этой грёбаной мечты добраться!? Почему в музыке получалось, а в жизни нет? Юнги психовал. Он даже свои чувства к Чимину осознал только тогда, когда – нечаянно, блять – написал про это песню. Он бесился, как чёрт. Песню… Песню…? Он встал с дивана, на котором валялся в этот момент, пытаясь расслабиться в погоне за неуловимым. Сел за аппаратуру, положил руки на стол, глядя в никуда. И попытался представить, какой бы она была, музыка о его мечте. И… Господи, святое, живое, то, что сквозь него, и здесь, и везде, и всегда… Он даже не успел снова психануть. На этот раз от того, что это оказалось так просто. Ритуальный маньяк. Ему даже не понадобилось закрывать глаза. Его накрыло почти сразу же. Там, конечно же, был Чимин. Там не было ничего похожего на тэкуков. И ничего – про разговоры. Там даже не было романтики и секса. Это был просто Чимин. Посреди будней, быта и работы. Отрабатывающий в зале, ведущий хорео на сцене, изгибающийся под пойманным на концерте драйвом, парящий в постановках и в импровизациях, полностью в своей стихии. Пишущийся в студии, такой волнующийся и старательный, выдающий максимум на сцене, мурлыкающий под нос дома. Строящий глазки Тэхёну, смеющийся с Хоби, Джином и Чонгуком, донимающий Намджуна, сонно бредущий с утра на кухню, моющий посуду, рубящийся в OW, отжимающийся в тренажёрке, спорящий как в последний раз в жизни, дурачащийся с Гуком, не по-настоящему препирающийся с Джином, повисший на Хоби, устроивший с Тэхёном фотоспам в чате группы, Чимин, Чимин, Чимин… …оборачивающийся к «объективу»… К Юнги. И не сжимающийся, не напрягающийся, продолжающий смотреть без нервных покусываний губ, без щенячьих глаз и ждущих взглядов. Всё такой же расслабленный и безоговорочно счастливый. Начинающий – от взгляда на хёна – сиять ещё ярче. Это главная мечта – знать, что Чимин счастлив? Знать, что никто не испортил ему жизнь? Главная мечта Юнги? Он, сидящий за столом, пришибленно и невидимо смотрящий покрасневшими глазами сквозь стену, замедлил дыхание, проваливаясь в свою «счастливую песню» дальше. Углубляясь, следуя дальше. Туда, куда было страшно идти, но куда тянуло так, что дышать было невозможно. Следуя за тем, что делало Чимина в его мечтах ещё счастливее и ярче, чем Юнги когда-либо помнил. Там, дальше, снова не было разговоров. И секса снова не было. Там был сам Юнги. В разных обстановках. Каждый раз – привычно – подальше от эпицентра движения. Но каждый раз – непривычно – не из-за «шторы», а на виду, на свету, со стороны, но с лучшим обзором, как всегда, в основном молчащий, но не поджав губы, а удовлетворённо. Он едва ли узнавал себя – такого умиротворённого. Без психических проблем за прищуренным взглядом. Не просто греющегося на свету, а излучающего его. Спокойный. Но не закрытый. Такой, что – на, бери на ладошки. Хорошо хоть, не на любые, а на одни конкретные. Но господи боже, это что за нахрен!? Это точно был он? Свет застилал его мечты. Всё увереннее вспыхивая уже не только Чимином, но ими обоими. Они были похожи. Там в мечтах. До жути похожи. И всё время рядом. Если Чимина не было видно, Юнги его слышал. Если не слышал – то касался его рукой. Если не касался рукой – то посматривал на него, настолько бы далеко тот от него ни находился. И чувствовал его взгляд на себе. Остальные мемберы растворялись – непременным фоном, уютным гулом. Чимин был везде. Он появлялся из света, очень близко, вплотную, оседал тяжестью на его бёдрах и склонялся над ним. Его волосы падали вниз прядями, постоянно меняющими длину и цвет, и касались лица Юнги, щекоча виски, лоб и скулы. Его глаза были смеющиеся и взволнованные, флиртующие и смущённые. Он приближался так близко, так низко, что было невозможно на них сфокусироваться. Юнги слышал его дыхание, чувствовал его запах, смотрел на искусительно изгибающиеся губы и знал, что будет дальше. Они оба знали. И оба не торопились. Они – уже – были там, где должны были и хотели быть. Счастливые. Чимин улыбался, застилая своей улыбкой весь мир, лучась в свете, и Юнги полностью принимал его – на себе, и себя – вокруг него и в этом свете, и это было самым сильным из того, что он – сегодняшний – был способен испытать. Он открыл глаза. Опуская голову и сводя внимание на свои лежащие на столе руки. Поднял их, дотрагиваясь до клавиш. А он, оказывается, умел красиво мечтать. Несбыточно. Больно. Но красиво. Пробирающая получилась бы мелодия… Где-то в отдалении брякнул телефон. Если со звуком – значит, не просто болтовня. Юнги вздохнул, окончательно выбираясь из того, что вряд ли когда-то свершится, и пошёл проверять, кому он понадобился. Намджуну. Тот дописал лирику и горел потребностью положить её на его бит. Юнги написал ему, чтобы приходил. Если всё сложится, то сегодня они вполне могут свести текущее, уже почти готовое, воедино. Внутри затрепетал огонёк тепла и предвкушения. Да, должны. Основную часть – точно. * * * - Не слишком лирично для нас? – спустя несколько часов спросил Намджун, повернувшись к нему, и, встретив правильно понявший его взгляд, сам же довольно хмыкнул. Для них ничего не могло быть слишком. - Ты как? – ещё через пять минут спросил Намджун, и Юнги не смог соврать, что нормально. Не Намджуну, только что очень просто рассказавшему о Джине. Не на этой неделе честности, и не в этот день открытых карт. Отголоски собственной подсмотренной мечты ещё горели в нём, когда он объяснял другу, что вовсе они с Чимином не ссорились, и что, разумеется, они не вместе, и что, конечно же, вместе быть не могут. И не въезжал, почему даже Намджун не видит этого так же ясно, как он. Уж он-то… После всего, что… Как никто, зная… Ну мог бы… Юнги сам не знал, чего ждал от разговора. Утешающего похлопывания по плечу, может быть. Просьбы не подвергать риску группу. Предупреждения в случае причинения вреда Чимину. Обещания поддержать их обоих, что бы ни случилось. Он не знал. Он не успел заранее об этом задуматься. Но он точно – после всех своих исчерпывающих и терпеливых объяснений – не ждал короткого: - Ты идиот? И уже не столь коротких, но непривычно жарких для Намджуна: - Он выглядит так, будто умирает без тебя… Ты ещё более слеп, чем я думал… Ты такой мудрый, когда дело не касается самого тебя, хён… Заставляя Юнги жалеть, что вообще согласился на этот разговор. И он опять сбежал. На этот раз – для разнообразия – не от Чимина. «Отомстив» напоследок в виде отправленного с телефона Намджуна сообщения Джину. Всю дорогу до дома петляя между тлеющими несбыточными мечтами и горячим Намджуновским: «Просто исправь всё. Ты сможешь. Только ты и сможешь. Ты нужен ему…» Несвойственно энергично влетел в пустой – без мемберов и уже частично разворошенный из-за скорого переезда – тёмный дом и от этой пустоты как-то разом сдулся. Хотя кто бы тут мог быть? Если верить расписанию, все начнут подруливать не раньше чем через пару часов. И то если никто нигде не задержится. Вокалисты записываются. Хоби наверняка залип на новой хореографии. Чимин с Чонгуком, после записи, скорее всего, присоединятся к нему. Тэхён, с большой вероятностью, тоже. Джин, возможно, отправился бы домой. Но Намджун – Юнги с теплом усмехнулся – хотелось верить, тот этого не допустит, занявшись телефонной подставой своего старейшего в группе друга. И если бы он знал лидера чуть хуже, он бы сказал, что этот вежливый ум немедленно бы написал Джину о подставе Мина. Но Юнги был почти уверен – нет, не немедленно. Этот ум не только вежливый. В том, что касается собственных чувств, он ещё и мятущийся. Так что точно не сразу. А если не сразу – то, скорее всего, отправился разбираться с последствиями самолично. Конечно, была вероятность, что они могут сразу же вернуться домой вдвоём. Но отчего-то Юнги хотелось, чтобы не сразу. Он вздохнул и растёкся на стуле. Надо было дойти до кровати… Но уже так лень было вставать. Он только сейчас понял, какой это был изматывающий день. Мечтать и быть открытым. Минус миллион калорий и целый клубок нервов. Как люди постоянно это делают? Как же. Он. Адски. Устал. Сейчас бы не бегать от Чимина. А побыть в тишине и покое… рядом с ним. Без разговора это не представлялось чем-то возможным. Но разговор… Чем больше проходило дней, тем менее реальным он казался. Тем больше давил. Ни перезагрузка, ни честность с самим собой, ни даже грёбаные мечты не помогли приблизить его. Стало только хуже. Юнги был от разговора дальше, чем когда-либо. И сильнее, чем когда-либо, хотел в тишину и покой… рядом с ним. Может, не думать вообще, о чём он должен ему сказать? Может, просто начать, а там, как получится? Наверняка, что-то похожее на то, что он рассказывал сегодня Намджуну, только мягче. Он так устал придумывать, что говорить… И так устал пытаться предсказать реакцию Чимина на те или иные слова. Заранее зная, что это бессмысленно. Как же, блять, обидно, иметь высококлассную интуицию и нихрена не уметь применять её на себе. Тут Намджун был абсолютно прав. Относительно самого себя Юнги был непроходимо слеп. Так что может… А может правда? Нахрен всё это предугадывание, и обдумывание лучшей обстановки, и ожидание бодрости и драйва. И даже непонимание – к чему он сам готов или не готов – тоже нахрен. Может, встать ему сейчас – вот такому уставшему – и пойти, самому поискать Чимина? Выцепить между записью и практикой, утащить в тёмный дом… а там, как получится… Может…? Юнги уже практически заставил своё тело встать со стула, когда услышал звук открывающейся двери. - Ты почему не в студии? – прошил темноту замученный голос Чимина. И готовность к разговору вместо того, чтобы взлететь, в этой внезапной реальности упала на пару пунктов. - А ты почему не с Хосоком? – сказал Юнги не то, что хотел, глядя, как тот проходит в дом. На его опущенные плечи, еле поднимающиеся ноги, измождённость в каждом движении без попыток сохранить бодрый вид… напоминающие о том, кто довёл его до такого. Сгрести бы, пусть даже сопротивляется вначале. Обнять, грея дыханием ухо и стискивать. Просто обнять. Просто нырнуть в тишину и покой. Рядом с ним. Но Чимин повернулся к нему – и Юнги сглотнул все свои желания. И понял, что больше не сможет. Обнять. Не посмеет. И сказать не сможет тоже. Этому больному взгляду. Ни слова. Что никогда не видел его таким, даже в самые тяжелые моменты. Что его несбыточное – со счастливо смотрящим на него Чимином – так и останется несбыточным. Он – Мин Юнги – никогда не сможет сделать его таким. Он – тот, кто довёл его до такого потухшего состояния. Никогда. Как только вообще посмел мечтать…? - Юнги… – как-то совсем обречённо начал Чимин. И тот не смог больше выдерживать. Ни этой обречённости, ни самого себя. Прервал: - Я ухожу уже, не парься, – и стал тяжело подниматься. И всё, что между ними копилось всю эту неделю – сдетонировало. Юнги, как сквозь туман смотрел на перекрывшего ему путь Чимина. На бешенство в его глазах, моментально эволюционирующее сначала в отчаянье, а после – в мольбу. Он не вполне воспринимал, что тот говорит, его словно вышибло из этого мира, заставляя повиснуть где-то между несбыточным и сиюминутным. Где ему хотелось плакать от того, о чём зачем-то сегодня намечталось – и орать от того, что сам наворотил в реальности. Но он стоял обессиленно и внешне спокойно перед болезненно эмоциональным Чимином, своей неприкрытой уязвимостью напоминающим самого себя в период трейни, какой тот был маленькой недопечённой булочкой, и как изменился с тех пор. Изменился в том числе и стараниями Мина. Заставляя – да, прямо сейчас – испытывать гордость за годы пестования – и невыносимый стыд за то, как заботливый хён похерил всё собственными руками. Буквально, блять. Руками. Тут даже не выть… Уползти в сторону, побитым и виноватым… И самоуничтожиться. Потому что исправить не смог… Потому что сам создал самое красивое, что видел в жизни. Потому что сам это красивое сейчас убивал. Мир совсем раскрошился. Смешивая в тумане мечты и ошибки. Чимин наступал и говорил. Юнги пятился и молчал. И смотрел. На кривящийся в темноте рот. И вспоминал улыбающиеся сквозь свет губы. Реальность и несбыточность замельтешили в его голове, не успевая сменяться друг с другом, спутываясь в контрастную невыносимую смесь. Чимин, наступая сначала неуверенными короткими фразами, быстро сорвался в словесное пике, и чем больше было слов в минуту, тем больнее они впивались в Юнги. Вопреки хаосу в голове, теперь тот впитывал каждое из них. И саднящие «ты же врёшь себе, да?», и заставляющие вспыхнуть «но твои руки не врут», и почему-то не успокаивающие «я бы вернул всё обратно, если бы мог». Сжимающие за глотку «а без тебя, хён… я пытался, но…» Замораживающие «такой, как я, не может… такому, как ты…» Надрезающие грудную клетку «я так больше не могу…» И поднесённые к вскрытому – «я тебя…» Не законченные, прерванные инстинктом самосохранения Мина. Даже не сразу осознавшего, как именно он эти слова прервал. Поняв это только по занывшим от боли запястьям. Вид лежащего на полу Чимина подёрнулся зыбью, перекрываясь очередным несбыточным кадром, где тот лежит – так же, свернувшись в калачик – но на кровати, в утренних сумерках, чуть закинув назад голову и смешно посапывая, а Юнги стоит рядом, смотрит и знает, что хоть и надо убегать по делам, но дела закончатся, а этот спящий калачик – он навсегда; и любуется, и тает, и так и не может сделать ни шага. В тишине и покое. Рядом с ним. Он посмотрел на свои руки и сипло спросил: - А так тоже не врут? – с уже непрекращающимся внутренним воем надеясь на то, что инстинкт самосохранения Чимина тоже того не подведёт. Пережил вовлечение тэкуков. И сбежал. От них. И не смог сбежать. От себя. * * * Намджун и Джин, держась за руки, тревожно ожидали машину. Юнги двумя руками сжимал серую футболку, пряча в ней своё лицо. На полу было пролито соджу. Но алкоголем не пахло. Пахло Чимином. Хоби тонул в огнях и шуме ночного города. И будто был влюблён и только что брошен. Чимин, свернувшись, лежал на матах и смотрел в никуда, положив руку на разрывающий его грудь ожог. Чонгук написал Тэхёну, что Намджун нашёлся. И припустил в студию с новой силой. Юнги не плакал. Просто в груди тянуло и пересыхало. И серый трикотаж промок насквозь. У волнения Хосока не было ни имени, ни пола, ни лица, ни голоса. Была переписка без тени романтики и толстовка с самовышитыми буквами. С запахом, переворачивающим все его представления о самом себе. Намджун смотрел в окно машины и думал о напуганных макнэ, о потерявшихся мемберах и о том, что сегодня они с Джином будут спать на одной кровати. Тэхён бежал, не чувствуя предопределённости. Как будто мир, в котором они все сейчас застряли, был слишком маленьким и неуютным. Как будто он за этим недоглядел. Пора было выбираться. Он стиснул губы и ещё прибавил скорость.