Параллельные миры Тэ

Примерно между очередными прогонами хореографии и отсутствием свободного места возле Чимина за обеденным столом, у Юнги щёлкнуло. Рубануло на неизбежность. На невозможность иного. Всего лишь одно странное утро. И, возможно, немного странный накануне день. Юнги стало резко плевать на неподходящие моменты, страхи, усталость и чужие глаза. Один немного странный день плавно перетёк в другой, грозящий стать ещё более странным, а он уже был готов на всё. На разговоры в стиле Намджуна, на тэкуковские хороводы, на зажимание в углу, букеты, конфеты, таскание на руках, плечах и шее, признания шёпотом на ухо и в микрофон на всю Арену. От публичного безумия его удерживало только осознание последствий. Для всех. А от узаконивания наедине – отсутствие такой возможности. Не утаскивать же Чимина в туалет. Вот этого жующего, ничего не подозревающего о «щелчках» в чьей-то голове, чуть больше обычного лохматого Чимина; сосредоточенно слушающего – точнее рассматривающего – разговаривающего «на пальцах» Хоби, с широко открытыми глазами вникающего в предложения Намджуна, активно обсуждающего проходы по сцене… Почему-то почти весь день сегодня существующего спиной к нему – как будто обстоятельства задались целью лишить их даже визуального контакта. Но то и дело замирающего и оборачивающегося даже не на него, а вполоборота, чтобы зацепить боковым зрением. Юнги точно знал, что зацепить именно его. Потому что когда его не оказывалось в пределах этой «боковой видимости», Чимин начинал искать, уже не скрываясь. Его. Находил, и в тревожном рэпере снова начинало что-то ёкать и мельтешить. Что-то, что не особо помогало давить в себе мысли про утаскивание в туалет. И уговаривать дождаться вечера. Потому что осталось всего-то полдня… часа четыре… три… два… через полчаса уже домой… Время сжимало за горло. Он, вроде как, разобрался со старым дерьмом. Но, вроде как, успел наворотить нового. Его синяк на лбу ещё даже не прошёл, и невыносимо было вспоминать, сколько видов боли он причинил в тот день Чимину, и это, вроде как, ещё вчера давило на него, и не давало послать все страхи нахрен, не давало пойти к нему и узаконить уже их двоих хоть как-нибудь. Ещё вчера. А сегодня он весь день «любовался» его спиной, ловил «боковые» взгляды, и с трудом ждал вечера. * * * Он понял, что это заговор, когда, после переступания порога дома, на его пути к Чимину одно за другим нарисовались пять препятствий. Он методично обходил их, вместе со всеми их крайне важными просьбами, внезапными столкновениями и возмущениями, пока самым последним перед ним не вырос Намджун. И было в его упрямой позе и вылезших за улыбочкой ямочках что-то такое, что Юнги захотелось шлёпнуть себя по лбу и проклясть всю эту шайку за последние два дня. Друзья, блять! Интуиция, нахрен! - Ты что-то хотел? – видя его прозрение, ухмыльнулся лидер. Ничуть не пугаясь предающего его анафеме взгляда. Рядом с ним тут же материализовался жизнерадостный Джин, помогая расширить своими плечами препятствие на пути к Чимину практически от стены до стены. Юнги вытянул шею, выглядывая, как остальные подлецы в шесть рук утаскивают тоже, кажется, начинающего подозревать неладное Чимина на кухню, забалтывая и отвлекая от коридорных разборок хёнов. - Намджун, – практически прорычал Юнги, за такое короткое время не успевающий взять себя в руки и укротить вспыхнувшую в нём взбешённость. Но тот только посмеивался. - Джин-хён, – уже чуть спокойнее воззвал Мин к мудрости старшего. - Что, Юнги-я? – как ни в чём не бывало спросил тот, как родитель спрашивает у ребёнка, подошедшего к нему с какой-то по-детски нелепой просьбой. Практически отшатываясь под выплеснувшимся из этого «ребёнка» валом эмоций, раскрашивающими его розовыми пятнами и такой фееричной сменой чувств на лице, как даже у Чонгука, пожалуй, не бывало. Молча пышущего обидой, болью, матами и гневом. И многолетней, запрятанной, и только сейчас пробивающейся на свежий воздух любовью. Так ярко и красноречиво. Такой распахнутый и красивый Юнги… Джин забыл, как дышать, очарованный и прибитый этими вспыхнувшими на всю вселенную эмоциями, и снова вздохнул только тогда, когда почувствовал незаметно сжавшего его руку Намджуна. Судя по силе этого сжатия, впечатлённого не меньше. Но тщательно удерживающего свою лидерскую нерушимость. Придерживающегося их «предательского» плана до конца. - Юнги, – тихо, но весомо сказал тот, – мы не должны догадываться. Никто не должен догадываться. Если тебе что-то нужно – скажи об этом. Попроси нас. «Давай. Озвучь. Дай услышать Чимину. И услышь себя сам…» В его голосе не было ни агрессии, ни высокомерия, ни унижающих ноток, но обоих стоящих рядом с ним хёнов пробрало этим голосом и тоном до печёнок. Джин не ожидал. Ни этого тона, ни своей реакции на него. На слова, сказанные вообще не ему. На этот мягкий приказ. С тихой вежливостью прокравшийся по коже, впитавшийся внутрь и стянувший там всё в трепещущий комок. Ему стоило больших усилий вернуть внимание к реальности и маленькому – рядом с возвышающимся над ним и буквально и метафорически Намджуном – застывшему, но продолжающему пламенеть эмоциями Юнги. А тот совершенно оцепенел. Он осознавал, что на него сейчас давят. И инстинктивно был от этого в ярости. Но разумом – благодарен. Горло стягивало спазмом, а в голове не было ничего вразумительного, кроме Чимина-Чимина-Чимина и всплывшей в памяти прошлогодней ситуации с тэкуками, когда они оставили их одних дома. И ему опять бы обидеться за всеобщую чуткость к младшим и «нечуткость» к нему и Чимину, и за сегодняшнее представление тоже. Но обижаться больше не хотелось… С его грёбаным характером и внутренней дрянью, никакая чуткость бы не прошла. Обида была лишь на самого себя. Что довёл всё до чужого вмешательства. И он сглотнул спазм и – через весь свой огонь – посмотрел прямо на Намджуна: - Мне нужно к нему. Пожалуйста. Не вызывая этим ни намёка на улыбку. Ни у себя, ни у них. Намджун только кивнул, сочтя сказанное достаточным. А у Джина немного покраснели глаза. - Мы сейчас уйдём, – голос Намджуна, и так негромкий, с каждым словом становился всё тише и мягче. – Все. Но ненадолго, – не без сожаления добавил он. – Минут на тридцать. Нам всем сейчас нужно отдыхать. И шагнул в сторону, пропуская Юнги вперёд. Растрёпанный шестью руками Чимин стоял, случайно забаррикадированный стульями. Или не случайно. Хотя какой уже в этом был смысл… «Подлецы» уже топтались у выхода. Юнги успел зацепить над одним ухом «не просри», а над другим – «я на вас поставлю», и больше ничего не видя и не слыша, двинулся вперёд. К своему, стоящему к нему не спиной, счастью. Совершенно не обращая внимания, ушли остальные или не ушли, хлопнула ли дверь, щёлкнул ли замок. Юнги шёл медленно, но неостановимо. Думая о том, что пока идёт, надо успеть непременно, вот прямо сейчас, распахнуть все душные шкафы, вывалить перед Чимином всех скелетов, чтобы между ними – только правда, чтобы хотя бы не обманывать. - Я хотел предупредить, – вытряхнуть все факты о себе: что с ним тяжело, что он социофоб, и что имеет пару синдромов. Но… – блять, но ты и так всё обо мне знаешь. - Знаю, – не напуганно подтвердил не двигающийся с места Чимин. - Про всё моё дерьмо… - На хуй дерьмо. - Чимин… – Юнги упёрся в стоящий перед ним стул и на ходу отодвинул его в сторону. - Ты не можешь запретить мне материться. - Я задолжал тебе разговор. - На хуй разговор. Юнги убрал с пути ещё один стул и расстояния не осталось. Он остановился прямо перед Чимином, вплотную. Не то упираясь в него взглядом, не то опираясь. - Прости меня… – сорвалось совсем тихо. А Чимин, казалось, уже не разбирал его слов, безотрывно блуждая взглядом по пылающим в его мимике эмоциям. Уже ничего не говоря, только ожидая… ожидая… - За всё… И за то, что молчал тогда… и что много лет до этого молчал тоже… – уже совсем шёпотом. - Лет…? – горячее ожидание на лице Чимина мгновенно сменилось растерянностью. И вот это растерянное, с распахнутыми глазами, лицо, Юнги – больше ничего не говоря – обхватил ладонями. Обхватил плотно, крепко. Не грубо, но и не очень нежно, проминая большими пальцами щёки. Зарываясь остальными – в волосы и, наверное, даже царапая ногтями. Наверное, чтобы не сбежал. Хотя в глазах у Чимина было сплошное – не отпускай. А может быть, чтобы не сбежать самому. Или самому не исчезнуть. Или удержаться на ногах. Потому что, сука, дрожали. А Юнги этого показывать не хотел. Того, что ноги. И что сам. И что руки – поэтому плотнее, в волосы, кожу, щёки. И что губы. Дрожат. Блять, он выдаст себя губами. Нарочно поджатыми к зубам, но всё равно, кажется, дрожащими. Он «клюнул» ими, сразу же отстраняясь. Успев ощутить лишь спружинившую под ними мягкость. Мин Юнги, вербально-оральный король. Неловко облизнулся. Не специально. Не дразня. Бездумно пытаясь слизнуть эту мягкость с самого себя. Бездумно и, конечно же, на расстоянии от неё – безуспешно. Приблизился снова. И снова прижался. Зажмуриваясь и пропадая. Невесомо, от уголка к уголку, пробуя и шалея, по верхней и по нижней, и снова, и опять, своими стремительно размягчающимися, алеющими губами, по-змеиному юрко и жадно касаясь этой пухлости своим языком. Оттаивал… А Чимин – под его губами – тлел. От всё ещё мечущихся в голове, никак не желающих осознаваться – «стольких лет». И от нежности хёна, которой совсем не ожидал. Осторожности, заботы – ожидал. А вот этих прикосновений, как будто он был зависшей в воздухе дымкой, которую Юнги боялся развеять – нет. И он стоял сейчас тихо-тихо, и не дышал. Принимал невесомую нежность своего самого сурового хёна и хотел плакать. И знал, что будет и страсть, и всё, что им угодно, а это бережное робкое знакомство – оно только здесь и сейчас. И он, правда, почти умирал, истерзанный и благодарный Юнги за это. Наверное, только сейчас осознавая, чувствуя, из какой глубины боли и страхов пришлось тому подниматься, чтобы решиться. Не просто на поцелуй, а на все влекомые им последствия. В нём уже давно не было ни гнева, ни обиды. По большому счёту, их в нём никогда и не было. Только локальные, никогда не копившиеся. Юнги совершенно незачем было перед ним извиняться. Но тот – в эти дни – просил и просил прощения, за всякую мелочь и глупость, не решаясь просить за то, что разъедало сильнее всего. А Чимин, изнывая от собственной вины – прощал и прощал его, вслух – на его слова о мелких оплошностях, и мысленно – на его взгляды о главном, не отнимая у того возможности прощать себя самому, помогая отколупывать эту боль корку за коркой. И теперь вот стоял и сам… Корка за коркой… Как лишающийся хитинового скелета светлячок, не удерживаемый больше ничем, кроме не грубых, но и не слишком нежных рук. Остающийся в них – без всех корок – одним только горячечным мерцающим всполохом. Начала кружиться голова и Чимин вскинул руки, чтобы ухватиться хоть за что-то. Как будто были какие-то варианты «за что»… Вариантов не было, был один только хён, много месяцев запрещающий себя трогать. И руки вскинулись и застыли. Совсем, как тогда, при солёном монологе. Неуверенные. Повисшие в почти отсутствующем пространстве между их тел. Напротив того места, где у Юнги сейчас ёкало и мельтешило. И напротив того, где у Чимина так и тлел ожог, но уже давно не от удара снаружи, а от того, что температурило изнутри. Юнги обхватил эти руки, как самый хрупкий в мире инструмент, приложил их ладонями к своей груди, и прижал. Собой. К нему. Перехватив под поясницу и лишая их последнего пространства между ними. Подаваясь к нему ещё ближе. И губами тоже. Дыхание начало сбиваться. В его движениях было всё больше уверенности. Чимин всё меньше сдерживал жадность. Это было уже не знакомство, это было «господи боже, так не бывает». Они как будто удостоверялись, что это правда. Перехватывались губами, втягивали и ласкались, будто желая разом добрать всё то, что пропустили за последние упущенные месяцы. Теперь Чимин хотел больше. И скорее. Теперь ему требовались обнажённые зубы и язык глубоко у него во рту. Ему хотелось не думать чего он хочет. Хотелось не думать вообще. Хотелось целоваться. Целоваться. Господи… Они целуются. С Юнги. Юнги целует его. Юнги его целует… Чимин покачнулся, теряя равновесие. По-настоящему теряя. И упал бы, если бы не стул, стоявший почти за его спиной. И руки, вовремя удержавшие и направившие на этот самый стул. Он шлёпнулся на него и, не желая отцепляться, увлёк за собой заботливого хёна, совсем не заботливо лишая в ответ равновесия уже его самого. Вынуждая неудобно зависнуть над собой. Неудобно – потому что выпрямиться и отдалиться от него Юнги уже не мог. Не давая ему ни секунды на сомнения, Чимин выпустил из ладоней его футболку – и обхватил за спину, притягивая к себе, побуждая на себя сесть. И только полностью почувствовав на коленях его вес, снова вцепился, ни к чему больше не подталкивая, лишь откидывая назад голову, глядя снизу вверх, голодно и жарко. Повинно. И так искушающе. Заставляя забыть все заполнившие голову хёна «я отдавлю тебя» и «пошли в комнату». «На хуй…» – мелькнуло напоследок в мыслях Юнги, и он, сдаваясь дрожащему под ним повинному искушению, склонил голову набок, как будто прицеливаясь, и подхватил Чимина под затылок. Губы уже ныли – в секунде от нападения. Язык тяжелел. Рот заполнялся слюной. Чимин был мягкий, податливый и призывный. «Люблю…» – шарахнуло у Юнги, наверное, впервые так громко мысленно перед самим собой и в такой близости от объекта этой самой любви. Он охватил последним взглядом его лицо – такое блаженное и такое несчастное в своём нетерпении. И всё… Склонился над ним, сминая пухлость, врываясь в сладость, и потерял счёт времени. Он смутно помнил, как поначалу пытался хоть как-то опираться на ноги, чтобы не давить всем весом. Как потом – привставал только для того, чтобы менять угол «нападения», и снова падал на – какого-то хрена оказавшиеся очень удобными – колени. Боже, он никогда так не целовался. Никогда не целовался так, что утоление не только не приходило, а, кажется, только отдалялось Мало. Ему было мало. Им – было мало. Чимин и здесь был Чимином. Собой. И он ведь должен был это предвидеть. Что с этим – тем самым – Чимином, поцелуи будут именно такие. Неутоляемые. Но он просто никогда об этом раньше не думал. Почему? Почему!? Ах да, он просто вообще запрещал себе думать о поцелуях с ним. И он или самый большой идиот, или самый умный человек в мире, потому что если бы он это представлял, то никаких полгода аскезы он бы не протянул. Уже больше, чем полгода… С мыслями о поцелуях с ним? Нет. Нихрена бы не протянул. Тот, правда, был собой. Стесняющимся только на подступах, но после шага за грань – отпускающим себя напропалую. Чимин не давил и не выпрашивал. Он как бы вообще не напирал. То, что им излучалось, даже провокацией сложно было назвать. Он, казалось, вообще ничего не делал, только принимал и подставлялся, Юнги чувствовал себя львом, придавившим собой и вылизывающим щенка. Примерно одинакового роста и веса, но не суть. Суть была в том, что при видимой щенячьей покорности, у льва было полное ощущение, что его одной лапкой держат за сердце, а другой поглаживают где-то внизу живота. Не по члену, о, нет. Где-то рядом, взводя и ни каплю, ни на грёбаную йоту не утоляя. Мистическая магия, которой щенок учился пользоваться у него на глазах. Которой Юнги учил его сам. Не предполагая, что когда-нибудь её с такой силой обрушат на него самого. А Чимин не понимал. Вообще сейчас не понимал, что творит с Юнги. Его разума не было. Его сущность не подразумевала сейчас траты ресурсов на разум. Его сущность источалась на неосознаваемую им магию, гладила хёна лапами по сердцу и внизу живота и беззвучно поскуливала в такт их поцелуям. Да, сначала беззвучно. Иногда у них у обоих вырывались редкие прерывистые стоны, но больше звуков – влажных и откровенных – было от самих поцелуев. Их это не смущало. Они сейчас это не воспринимали. Им было не до того. А потом они стали одновременно дышать. Одновременно вдыхать и выдыхать. Не судорожно, не в перерывах между своим затяжным безумствованием, а не разрывая его. Найдя свой, господи боже, ритм. Вдыхая почти бесшумно. И выдыхая. Тихо, но всё более тяжело. Одновременно. Да, сейчас. Одновременно. Выдыхай, Чимин. Одновременно. Выдыхай, Юнги, блять, выдыхай. Глухим хрипом. Слабым жалостливым стоном. Одновременно. Высоким и низким. Да… Мозг Юнги не мог это пропустить. Этот безумный микстейп. Блять. Если он не умрёт от поцелуев, то от этого – точно. Чимин, господи, Чимин, какой же ты… Чимин…