Параллельные миры Тэ

- Шуга-хён... Чимин-и...Юнги... – Намджун подходил всё ближе и звал их всё громче. - Они вообще не слышат! – восхищённо прошептал Тэхён. Мемберы столпились у порога, не имея сил оторваться от увиденной картины. Ни у кого, даже у Намджуна – прежде чем он двинулся в сторону целующихся и слабо постанывающих фигур – не повернулся язык выставить опять всех из дома или разогнать по комнатам. Увиденное было интимным. Увиденное было горячим. Но не вызывало ощущения, что вот пятеро ворвались домой и застукали шестого и седьмого за сексом. Это не был секс. Это было какое-то сотворение чуда. Пробирающее, достающее до такого нутра у всех пятерых, что они все, кроме пытающегося «разбудить», но не спугнуть это чудо Намджуна, невольно сцепились пальцами, как бы крича – вы это видите!? вы видите это!? И – ок – это было как плата за то, что они все поспособствовали приближению этого момента. И они всё стояли и пялились, а Намджун пытался хоть как-то привлечь к себе внимание. И только уже в паре шагов от спины Юнги, по изменению дыхания хёна, он понял, что его, наконец-то, услышали. Сказал: - Мы вернулись, – дождался тишины и отошёл к мемберам. Не мешая сидящим на стуле возвращаться в реальность и приходить в себя. Или не очень «возвращаться и приходить». Разлепившиеся, вставшие со стула, затоптавшиеся возле него Юнги и Чимин выглядели, как котята, которых оторвали от материнских сосков. Тёплые, расфокусированные, взъерошенные и с мокрыми губами. Юнги ещё пытался что-то понять, а Чимин, держащийся за его ладонь, вообще, кажется, ничего не соображал, только щурился одновременно счастливо, нахмуренно и непонятно для кого кокетливо, облизывался опустевшими губами, и жался к боку Мина. - Ты же сказал полчаса, – хрипло и обвинительно сказал Юнги. - Нас не было, – Намджун взял Хоби за запястье и посмотрел на циферблат его часов, – сорок две минуты. - Сорок две, – тупо повторил Юнги. И замолчал. - Нам всем нужно помыться и поесть. Слова Намджуна никак не изменили обстановку. - Может, пойдёте пока в комнату? – осторожно предложил Джин. Все терпеливо ждали реакции юнминов, давая им время на восприятие. - Да… – сказал, наконец, Юнги и, сжимая в руке ладонь Чимина, двинулся в сторону спален. Намджун подскочил к нему на полпути и перенаправил их не в комнату Хоби, куда они, кажется, автоматически собрались, а в «пенсионерскую» – так до сих пор и пустующую. Довёл, придержал Юнги за руку, сжимая чуть крепче, чем сжал бы обычно: - Генеральный прогон. Репетиция. Вы оба завтра нужны живые. Прикрыл за ними дверь, подошёл в полной тишине к остальным. Сказал, глядя в никуда: - У Юнги пальцы тёплые, – и пошёл на кухню. Все, шурша, переместились за ним. Комментировать никому не хотелось. Но и расходиться прямо сейчас по комнатам – тоже. * * * - Завтра генеральный прогон, – прошептал Юнги в жадный рот Чимина. Тот кивнул и попытался поймать его губы. - Завтра репетиция, – хён атаковал его языком и промычал от гостеприимной встречи. Наваждение понемногу отпускало, секунды со скрипом зати́кали, минуты побежали. Время потекло. Реальность, разбудившая их голосом Намджуна, окутала сначала ласково – заботливой молчаливостью мемберов, потом чуть грубее – напоминанием о том, в какой период догнала их невозможность таскать свои чувства по отдельности. Что послезавтра концерт, что завтра первые распевки Чимина, и проверка сцены, и репетиции, и бесконечность от зари до ночи, и что завтра – дай бог уснуть бы на предконцертном адреналине. Что следующий концерт сразу же, подряд, и времени вздохнуть не будет. Туман рассеивался. Ясность возвращалась. Но в груди мельтешило так же сильно. Если не сильнее. Они одновременно – как будто неслышимый бит продолжал выстукивать по коже и они продолжали дышать ему в такт – отстранились для того, чтобы посмотреть друг на друга. Неверяще и пьяно. Не удержались, снова сцепились губами. И снова – глаза в глаза. В висках гудело. Пульс шарашил, обжигая вены. Они оба уже полностью осознавали, где они, что они и что – боже, наконец-то. Пора было окончательно брать себя в руки. И это был очень удобный момент. Юнги собирался. Честно собирался. Он даже несколько раз открывал для этого рот. Проблема была в том, что его рот тут же начинали использовать совсем по иному назначению. И он, разумеется, не мог пускать это на самотёк. Теперь Мин с новой ясностью понимал, какую услугу они оказали не только самим себе во имя спасения группы, но и тэкукам, когда в прошлом году придержали их сближение до окончания тура. Те смогли рухнуть в свои чувства без оглядки на расписание. А они сейчас – не могли. Но у Чимина был такой восхитительно растерзанный вид. Юнги не выдерживал. Он, блять, должен собрать их обоих в кучу, заставить поесть, помыться и лечь спать. Он тут хён или кто вообще!? - Я должен… – начал он. - Да, – всхлипнул Чимин. - Малыш… – начал возражать Юнги, собираясь сказать, что он «должен» совсем не то, о чём тот всхлипывал, но сразу же понимая, что выбрал для этого нихрена не правильное обращение. Его самого – после осознания того, что он сказал – буквально ошпарило этим «малышом». А Чимина, кажется, вообще закоротило. Блять… Какой малыш, он в жизни никого так не звал – это раз. Им надо взять уже себя в руки и идти отдыхать – это два. «О да, ты сейчас уснёшь» – пронеслось в мозге, а в штанах стало совсем тесно. - Чимин-а, нам нужно выспаться, – упрямо продолжал он, закрывая глаза и никак не останавливая маленькие ладони, неожиданно смело забравшиеся под футболку и, тут же заробев, тихо устроившиеся на его рёбрах, – мы сейчас пойдём в душ, сначала ты – пока я ем, потом я – пока ешь ты; потом мы вернёмся сюда, ляжем вместе, и я тебя обездвижу руками, ногами и одеялом, и крепко обниму, и мы уснём, вместе и до самого утра. Болтливый донсен молчал и, отчего-то раскочегариваясь от потенциально успокаивающих слов, уже совершенно не робко водил ладонями по недоступному ранее телу. В совершенно своей манере – не самоуверенно и не грубо, а ластясь и прокрадываясь. Видимо, полагая, что – раз его руки под футболкой и их не видно – он как бы ничего запрещённого или несвоевременного и не делает. А может, и не полагая. Его вид не позволял предположить у него сейчас глубоких мыслительных процессов. Молчаливый хён крепился и сквозь зубы наговаривал ему на ухо. Ладони ластились и прокрадывались слишком жарко. У резинки штанов тормозили – спасибо, боже, хотя бы за это. Но Юнги всё равно то и дело срывался на шёпот. - А завтра ты будешь петь, прекрасно петь, так, как ты умеешь, своим красивым голосом, но не забудешь его беречь, будешь достаточно пить и не надрываться. Мы прогоним всю хореографию, и я сдохну раза три, пока буду пытаться не испортить всю постановку, а ещё раз пять или семь, пока буду любоваться тобой. Мы всё проверим, и если всё будет хорошо, вечером у нас будет время для того, чтобы мы могли отдохнуть… - Хён… - Ммм… - Я сейчас кончу от одного твоего голоса, – сдавая одну из причин своего актуального незатухающего состояния, доверчиво сообщил Чимин. Юнги сглотнул, облизнул губы, стиснул ладонью упругую ягодицу – сто процентов до синяков – и продолжил. - И если у нас действительно будет достаточно времени, то завтра мы пойдём в душ вместе и, если, конечно, ты будешь не против, я там о тебе позабочусь. А потом мы снова пойдём спать. Потому что на следующий день у нас будет концерт. На Арене, больше которой у нас ещё не было. Только представь… И мы будем там хорошими. Самыми лучшими. Для самих себя. Для тех подлецов, которые всё для нас подстроили сегодня. И ещё для тысяч людей. Ты же помнишь? Это наш путь к мечте. И мы не будем его портить. Мы просто немного потерпим. Чимин! – с резким выдохом прервался Юнги, когда одна из блуждающих по нему рук добралась до соска, – Чимин… Потом мы снова будем отдыхать. И я снова – немного – о тебе позабочусь. Потом будет второй концерт. И там… Он снова прервался, зашипев от, кажется, реально собирающегося сейчас кончить Чимина. Движения маленьких рук стали более хаотичными, бедра, вместо провокационных толчков, стали выписывать что-то совсем судорожное и отчаянное. Юнги схватил его обеими руками за тазовые кости, пытаясь удержать их на месте и ослабить это безумие. - Подожди… Подожди. Я уже близко к той части, которая тебе, надеюсь, понравится… Потом будет второй концерт. Там будут семьи некоторых из нас. Мы будем там хорошими и для них тоже. И опять для парней. И для нас самих. Будем хорошими. Юнги дразнил – это Чимин понимал. Но делать конкретные выводы у него никак не получалось. И с каждым новым словом хёна он всё больше сходил с ума. Погружался в адскую чувственную зависимость. Низ живота тяжело тянуло, гормоны плескались и совершенно не щадили тело, в нём всё поджималось – пальцы, тазовые мышцы, грёбаные нервы, член в штанах стоял, как флагшток, истекал смазкой и дико нуждался. Голос Юнги продолжал течь и драть рецепторы и нервы. Кажется, уговаривая при этом сейчас разорвать объятья и пойти делать что-то важное. Что… Что он с ним делает…? Что делать ему самому…? Чимин продолжал льнуть ладошками к телу Юнги, изо всех сил «уверяя» того, что им нельзя сейчас вот так вот взять и разойтись ради отдыха. Мило безобразничал под футболкой, потел, дышал в шею, беспамятно прихватывал пальцами маленькие соски, жадно ловил реакцию и дрожал в фиксирующих его руках. - А потом, сразу после концерта… после двух концертов… охуительных концертов… сразу после, вот увидишь, если останутся силы… или на следующий день… Чимин… я буду для тебя очень, очень хорошим. Или плохим. Настолько – насколько ты будешь готов мне позволить. Тот часто задышал, подстанывая и подкидывая бёдра, безуспешно пытаясь снова прижаться. - Плохим? – его голос сорвался и взвился, слабо и тонко. - Если ты этого захочешь. - После второго концерта? - После… – Юнги поцеловал его в щёку. - А завтра? – Чимин зажмурился. - А завтра у нас всё ещё не будет много времени, но я о тебе позабочусь, – щека была мягкой и вкусно пахла. И висок тоже. - Хён… - Да, Чимин? – он продолжал вести свою дорожку поцелуев, уже даже не пытаясь делать вид, что способен сейчас от него оторваться и отложить «заботу» хоть на какой-то срок. - Прости, но я до завтра не дотерплю… – всё-таки признался его уплывший слишком далеко за буйки донсен, и сердце Юнги куда-то провалилось. Господи, он, правда, за это извинялся… А тот и правда считал себя сейчас виноватым. «Плохой донсен» – ныло отголосками из прошлого. «Хёна трогать нельзя» – хмурилась ещё не испепелённая привычка вслед оглаживающим белую кожу рукам. «Но я не хочу сейчас «просто помощь» – вопило в нём всё и даже, кажется, член, готовый лопнуть, но не желающий односторонней распланированной разрядки. «Я хочу трогать и гладить… хочу своего сложного, своего прозрачного… шершавого, невыносимого, пахнущего музыкой и заботой, с жёсткой кожей пальцев и мягким животом, боящегося любить и не боящегося секса, тревожного, умиротворяющего, грубого, уязвимого, закрытого, откровенного, моего, хочу, моего… » Его сложный и прозрачный шумно выдохнул, обнимая, наверное, слишком сильно и больно. Целуя исступлённо и без оглядки – начиная путь по возмещению задолженностей за все эти грёбаные месяцы «без лишнего». Чимин запрокинул голову, повинуясь размашистым поцелуям, противоречащим половине того, что было сейчас сказано. Хватал воздух ртом, пришёптывая в стонах его имя, и еле удерживался от того, чтобы не упасть на колени, обхватывая худые ноги своего уязвимого и откровенного, и молясь его присутствию в этом мире и в его жизни. Он был болен, болен им. Они столкнулись пальцами и рука Чимина утонула в обхватившей её шершавой ладони. Двух ладонях… Захвативших обе его руки и поднявших их к лицу, чтобы поцеловать. Чимин перехватил, рассыпаясь ответным, притянул к себе, утыкаясь опухшими губами в мозоли на распахнутой руке. Чувствуя чужую влажную мягкость костяшками своих пальцев. Дыхание Юнги переместилось на его запястья. А потом хён поцеловал ещё раз его переплетённые с ним пальцы и неожиданно потянул их вниз. Прижимая маленькую ладонь к своему вздыбленному паху. Сдерживающийся, но сбитым дыханием и на доли секунды закатившимися глазами выдающий своё состояние. Кажется, довольно близкое к состоянию самого Чимина, зрачки которого – от всего происходящего – расплывались чёрными ошалевшими кляксами, заливая всю радужку. Юнги, шипя, потёр себя его рукой. На остатках самообладания отпустил её на свободу и стащил им обоим штаны; с бормотанием, похожим на «я по нему скучал» обнял пальцами своего старого знакомого, такого горячего, такого изученного и измученного и, несколько раз крепко огладив, прижал к своему. Такому же горячему и изнывающему. Попросил тихо… совсем ошеломляюще: - Чимин-а… пожалуйста… потрогай меня… – глядя в глаза. Акцентированно перечёркивая старые запреты. И вздрогнул от первого касания. Осторожного, неверящего, вдоль вены, от основания до крайней плоти. И от второго. Смелеющего на глазах – обхватывающего сразу их обоих. И от третьего – усиленного собственными руками, прижавшими осмелевшую ладонь куда крепче и эффективнее. Сжимая. Вместе. Их обоих. Срываясь и отправляясь в бешеное бесхитростное утоление. Просто чтобы выжить. Прямо сейчас. Это, кажется, было очень скоропостижно. И крайне беспорядочно. Им было исключительно пофиг. Они, кажется, даже не стонали. Они, кажется, даже не дышали. Судорожно мелькали скользящими друг по другу и по членам руками, жмурясь от вспышек колкого затомившегося утоления. Выгребая навстречу красному гиганту, близящемуся, высящемуся, распухающему всё больше и больше, заполняющему собой всё, всё, всё… в два последовательных взрыва разметающемуся нахрен в клочья… С короткими дорвавшимися до свободы выдохами. И возмущёнными перегрузкой сердечными мышцами. Вот и обновили комнату – в некотором отупении подумал Юнги, глядя на белёсые капли на полу. И на одежде. И, конечно же, на руках. Поднёс правую к лицу и лизнул свои пальцы, только потом понимая, что вообще делает. И что, скорее всего, пробует на вкус их обоих. Слегка стопорнулся от мысли – не чересчур ли это сейчас для глаз Чимина, и чуть не умер от его просящего стона. К низу живота снова прилила кровь. У Юнги. Через минуту после того, как он кончил. Ну, блин, супер. Он мысленно сматерился. - Чимин. Душ. И еда. Прямо сейчас. Слова давались с трудом, и ему пришлось отвлечь всё своё внимание на несколько секунд на их произнесение. Только для того, чтобы после обнаружить Чимина мягко удерживающим его запястье и с упоением вбиравшим в рот его испачканные пальцы. Да грёбаный же ты чанчжамен! Юнги прошипел, и осторожно освободив из рук и губ Чимина все свои части тела, натянул на него испачканые штаны и сделал несколько – очень, очень принудительных – шагов назад. Выставив вперёд руки. Собрал в себе всю оставшуюся волю, за шкирку вытаскивая из себя статус и чувство хёна. И почти взмолился. - Иди в душ. Я принесу тебе чистую одежду. - Я... – Чимин до боли через штаны стиснул рукой свой тоже не особо расслабленный член. Так яростно, что Юнги еле подавил желание бежать его спасать… – Да… Сейчас… Просто твой голос… Юнги… я правда могу только от него… - Обязательно когда-нибудь попробуем этим воспользоваться, – перебил его великомученник, – а пока – в душ. - Я не переживу на концертах твой рэп. - Я кучу лет терплю на сцене твои танцы, твоё сценическое блядство и твой голос. - Лет... – взгляд Чимина снова начал затуманиваться. - В душ, – уже практически рявкнул Юнги. Дождался, когда тот на негнущихся последует его словам. Выдохнул слабым дрожащим голосом: - Пиздец... – тоже придавливая ладонью не желающий успокаиваться орган, почти наказывая его грубостью. В отсутствие Чимина уже гораздо быстрее приходя в себя, наскоро вытерся, переоделся. Дошёл до его комнаты, взял необходимое и, постучав в душевую, крикнул: - Одежда под дверью. Прошёл в полной тишине на кухню – «подлецы» даже жевать перестали. Обшаривая его громкоговорящими взглядами. Взял еду и невозмутимо уселся за стол.