Параллельные миры Тэ

Как бы они ни ждали этот подвох, он подкрался незаметно. Они уже несколько дней заливали по́том – полы залов, своими голосами – стены студий. К ночи добирались до дома и, вразнобой закидываясь едой, валились с ног по своим кроватям. Они ждали выездных фотосессий, изнуряющих промо, странных шоу, скрытых камер, пранков – представления агентства о продвижении группы подпитывались умами очень разных людей. А потом однажды вечером вернулись в общежитие – и обнаружили по всему дому навешанные камеры. Это было неожиданно даже для них. Эти камеры. Внезапное вечернее собрание. Их растерянные лица на сообщение, что сейчас они встают, собирают сумки и отправляются в путешествие… А ведь больше двух месяцев назад они обсуждали это. Точнее, их тогда тоже собрали и закидали разными вопросами по поводу того, куда и как они хотели бы поехать путешествовать. Но как-то совсем абстрактно. Они, конечно, потом это обсудили ещё и всемером. Намджун точно помнил, что там фигурировали Гавайи и что-то ещё очень тёплое и популярное. Также он помнил, как они это предвкушали, смакуя свои представления о беззаботном развлекалове с какими-нибудь весёлыми заданиями и непременным свободным временем в условиях, где всё будет включено. Где-то между туром и камбэком. Где-то в августе. Или в сентябре. Так они предположили. И благополучно стёрли это всё из памяти. Отвлечённые на более насущные дела. И вот. Их отправляли. В мае. В Скандинавию. В поездку. В полностью самостоятельную поездку. Где они сами будут добывать билеты, платить за всё, стирать и готовить еду. Где включено будет только то, что они сейчас успеют собрать за час в ручной багаж. Так что да. Это было неожиданно. Как ни странно, первым пришёл в себя Юнги, просто смеясь над их шокированными лицами и внезапно найдя союзника в лице Тэхёна – радуясь вместе с ним тому, куда именно они едут! Под неуверенные улыбки остальных и тихое Чиминовское: - Это как-то страшно… * * * Но, честно сказать, это, пожалуй, было лучшим, что сейчас с ними со всеми могло случиться. Так в итоге думал Намджун. Потому что перманентное сдерживание при тех, с кем они работали бок о бок, утомляло. Они постоянно как будто оглядывались. Счастьем было хотя бы то, что в общежитии, дома, у них была нужная им точка покоя. Но чем больше проходило времени, тем яснее становилось, что этого было недостаточно. Не для времени на личное общение – это было важно, но вторично. Недостаточно было для… наверное, для определения приоритетов. На первый взгляд, каких-то мелочей, потребность в которых возникала даже не каждый день. Потребность быть рядом кому-то конкретному, когда кому-то из них было – по любой причине – плохо. Вообще возможность разделить конкретные эмоции с кем-то очень конкретным без предупреждения и оглядки. Приоритеты с оповещением. Нюансы с фансервисом – они всегда были, но нынешнее изменение статусов их взаимоотношений просило к этому ещё большей чуткости. Не для всего мира. Только для своих. Для узкого круга. Он ведь и правда был достаточно узким – тот круг, что внешней частью укрывал мемберов. Да, порой очень сильно ограничивал. Иногда сдавливал. Постоянно – защищал. Всегда – был. И в годы после дебюта – почти неизменным. И всё больше эмоционально прораставшим сквозь рамки контрактов. Да, Намджун сам предложил никому ничего не говорить хотя бы до конца тура. Но вот, с тех пор не прошло и месяца, а он уже совсем не был уверен в том, что стоит так затягивать. Потому что он сначала – когда всё было обухом и так внове – думал, что именно умолчание обеспечит им нужный уровень безопасности и комфорта. А теперь – когда в установившихся отношениях не осталось ни капли сомнений – он всё больше уверялся в том, что конца тура ждать не стоит. Он всё ещё не был ни в чём уверен. Он одновременно считал, что ещё слишком рано обо всём сообщать – и что затягивать не стоит. Разговоры с хёнами – осторожные, всегда один на один – косвенно подкрепляли его мысли и чувства. Легко и мимоходом брошенные Тэхёном фразы – тоже; тот, как всегда, будто выступал провидцем. Всё подталкивало его к принятию решения. Но он не был готов. Чувствуя ответственность именно на себе – он даже вызвать мемберов на общее собрание по этому поводу не мог. И эта поездка… Она была как отдушина. Без стен агентства. Без тренировок. Без принятия решений и сложных разговоров. Просто путешествие семерых двадцатилетних парней. Да, со съёмочной группой, но по сравнению с обычной их жизнью даже это звучало как грёбаный рай. * * * Он был довольно нервным, этот рай. В самом начале. Их, действительно, полностью бросили на амбразуру самостоятельности. Юнги возбуждённо улыбался, но старался сохранять внешнее спокойствие, хотя всё это время – сбора сумок, покупки билетов, посадки на самолёт – у него тоже сосало под ложечкой. Но он это, конечно, не показывал. Происходящее было полномасштабным поводом всем им понервничать, и каждый справлялся, как мог. «Это как-то страшно» на лице Чимина так и не проходило почти до самой Норвегии. Чонгук бодрился, но был ощутимо выбит из колеи тем, что Тэхён летит не с ними, а днём позже. Тэхён неприкаянно бродил по дому между судорожно собирающихся парней и растерянно рассказывал каждой найденной камере, что летит позже из-за графика съемок. То и дело курсировал мимо Чонгука, цепляясь с ним тоскующими тихими взглядами, но постоянно оттягивался в сторону громкими взглядами стаффа, и всё было бы совсем грустно, если ли бы не один угол без камер, о котором этот же стафф и предупредил, отправляя туда разлучаемых бедолаг поговорить и попрощаться не только «глазами», и поворачиваясь к ним спиной для крайне интересных съёмок возбуждённо хлопочущего над своей одеждой Хоби. Хоби был бы не Хоби, если бы не трясся над всем, что сейчас творилось, и не пытался справиться с этим безудержными комментариями и рвущимися из него кажется вопреки всему улыбками. Сокджин, как он это умел, экологично выплескивал в пространство охватившее его и всех их волнение – он всегда так идеально это делал, что другие, даже не решаясь на такие выплески, чувствовали облегчение и за себя тоже. Намджун, несмотря на откровенно нелёгкую для его рассинхрона с материальным миром ситуацию, пытался сосредоточиться на последовательности действий. Боже, да всё как всегда… Обстоятельства были новыми, но сами они – прежними. И – наверное, спасибо телепатии – не пришлось ничего ни обсуждать, ни делить, ни перетягивать, в этих новых обстоятельствах их извечные роли почти не изменились. И Намджун всё так же продолжал быть лидером, но контроль за тем, что требовало повышенного внимания к материальным мелочам, как-то ненароком перехватил Юнги. Остальные помогали и поддразнивали, но кошелёк и самое устойчивое бытовое зерно разума всю поездку так и пробыли у маленького хёна. Это, было, пожалуй, самым очевидным, но не особо удивительным для мемберов, ярко помнящих времена трейни и те чудеса, что творил Юнги с их невеликими деньгами, чтобы… да иногда просто чтобы накормить их… Это вообще было похоже на преддебютные времена. И не только ограниченностью бюджета. Но и той свободой безвестности, о которой они почти уже забыли. Ок, почти безвестности – потому что даже кепки не спасали от редких, но возникающих – боже, на другом конце земли! – «мы вас знаем!», «моя дочь ваша поклонница!» и «можно с вами сфотографироваться?» Но это было несравнимо с Кореей. С Азией. Это одновременно и успокаивало, и раззадоривало, заставляя каждого втайне обещать, что когда-нибудь их будет знать каждый. Что когда-нибудь они будут в каждом сердце. Когда-нибудь. Но сейчас, пока было можно, они позволили себе быть теми, кем они и являлись. Друзьями, вырвавшимися в путешествие. * * * И бывший вначале таким нервным, он стал волшебным, этот рай. Несмотря на регулярно теряемые вещи и регулярно кончающиеся деньги, которые выдавали порционно. Они стебали друг друга, смеясь над забывчивостью, косились на стафф, очень быстро осознавая, что те реально не собираются ни в чём помогать – ни лишними деньгами, ни советами; сбегали от этого самого стаффа, возвращались обратно, дурили, пугались, когда их узнавали, путались в английском, волновались от новых мест. Обмирали от раскидывающегося над ними скандинавского неба и теряли дар речи от пейзажей. Разбредались по городам и просёлкам, носились по улицам, фьордам и кораблю, танцевали на улицах и на палубе, мчались сквозь дождь на велосипедах, истаптывали пляж, терялись, находились, сбивались в пары, тройки, и в итоге в свою неизменную телепатическую кучку. Обживали новые места обитания. Снова проваливаясь в додебютное дежавю, но уже с совсем иной степенью близости. Где им уже не надо было орать, молча дуться и драться, чтобы справляться со стрессом. Где «камень-ножницы-бумага» решал большую часть мировых проблем, а где не решал, там всегда можно было договориться. С ума сойти, как за эти несколько лет они смогли достичь в этом таких небывалых высот. Всё смешалось в череду впечатлений. Юнги плыл по этому путешествию, как остров незыблемости и покоя, где он один, казалось, оставался полноценным хёном с шестиголовым макнэ-курятником под своими крыльями. Что, конечно же, было не так. Хоби практически пополам делил с ним эту миссию, просто из-за его внешней эмоциональности это было не так заметно. У Юнги – заземлялись, у Хосока – грелись. И Джин – между стариковскими шуточками и возглавлением макнэ-лайн – всё так же мимоходом приглядывал за всеми и очень ответственно всех кормил. А Намджун очень старательно сохранял спокойствие, много философствовал и рассуждал; и то и дело повторял – «давайте быть поаккуратнее». Но все определённо позволяли себе куда больше безудержности, чем Юнги. Ситуаций было слишком много, а эмоций ещё больше, и скупое солнце нового мира категорически не оставляло в покое этих цыплят, прячась, дразня, грея, радуя, будоража, заманивая за собой, заставляя разбегаться – и снова сбегаться. Не обязательно к невозмутимому хёну. Но всегда под его присмотром. И он в сто тридцатый раз смотрел, как эти придурки выкидывают очередные фокусы и ржут, а Хоби не выкидывает, но тоже ржёт, а Намджун пытается не ржать, но получается плохо, и он морщится и сам становится похожим на солнце с этими своими ямочками и обесцвеченными волосами. Юнги смотрел – и ничего не говорил и не смеялся, только отворачивался от мемберов и от камер и улыбался втихаря. И просто шёл дальше, зная, что они сейчас надурятся и прибьются обратно. И Чонгук немного потеряется со своей камерой и будет потом гнаться за ними и пыхтеть. И съёмочная группа не отстанет. * * * Съёмочная группа не стесняла. Стафф почти полностью был из своих. Из того узкого круга, который скоро неминуемо должен был узнать. Или уже знали. Догадывались. У Намджуна ёкнуло сердце, когда в первый день в отеле в Бергене, он понял, что старший из группы перехватил его взгляд, направленный на возящегося у плиты Джина. Ничего особенного, просто взгляд. Но Намджун-то точно знал, что не просто. И потом старший посмотрел на без причины жмущегося к Юнги Чимина. И снова на Намджуна, выдержавшего этот взгляд, но охваченного от этого такой бурей внутри, что… Старший ничего не сказал, не хмыкнул, не нахмурился. Просто ушёл и прикрыл за собой дверь. И, как бы то ни было, из-за этих ли взглядов, или так было задумано с самого начала, но в этом путешествии им дали много… ощутимо много времени без камер. Да, их снимали везде и всюду. На прогулках, в магазинах, в кафе, снимали, как они готовят, моют посуду, стирают, переодеваются и спят. Но не всё время. И всегда предупреждали, когда камеры включались и выключались. - Мы отдыхать! – непременно сообщали им вечером, и все желали друг другу спокойной ночи и кланялись. И… ок, Намджун старался не думать о том, почему один из членов съёмочной группы – из новых, единственный напряжённо пялящийся на них – через несколько дней вдруг исчез. Замену не прислали, а остальным, казалось, было всё равно, что распределённые парнями с вечера спальные места, утром нередко оказывались заняты совсем иначе – те совсем перестали за этим следить… Снимали, что могли, переговаривались между собой, разглядывая снятое, иногда хмурились, иногда просили пересесть или перевстать, или перелечь. Но чаще всё было как есть, с комфортной субординацией и улыбками. И иногда с чуть большим контактом, чем это наверняка было изначально запланировано. Но было понятно, почему им нравится шантажировать Чимина, провоцировать его, и ради всего подряд просить о публичных танцах. Было нечто восхитительно безумное в том, что они не остановили Тэхёна, когда тот, точно осознавая, что едет не туда, забрался в скандинавскую глухомань… и бродили там за ним полдня под опрокинутым небом и, конечно же, «спасли», вернув потом заблудшего барашка к мемберам. Было очень по-домашнему обмениваться с ними едой на кемпинге, раздувать на скорость огонь и переговариваться потом между двумя очагами. Было естественно начинать ржать всемером и укатываться потом со всей съёмочной группой. Было всё яснее, что все те, кто был здесь, так или иначе, закручиваются в вихре параллельных миров, и ничего не имеют против. Снимают. Проверяют. Снимают снова. И снова. Набирая материал, который точно можно будет показать всему миру. Чтобы искренне, но без прижатых нечаянно к шее губ, и без получасового согревания чужих ладошек под безразмерной кофтой. Намджун не был уверен в том, какая именно информация передаётся в Корею, пока они здесь. Но, по большому счёту, это было уже без разницы. Однажды, когда – после безумия на верхней палубе большого корабля, с пивом, которым их почти противозаконно угостил стафф, с кружащей головы эйфорией моря, закатного неба, танцев и свободы – они лежали, набившись селёдками в маленькой каюте, уже только всемером, упав в одну из тех пауз безвременья, когда сказать уже нечего, но эмоций много и они одни на всех… они лежали и Намджун вдруг сказал: - Они знают, – глядя сквозь потолок. Конечно, они знали – это понимали уже все. Даже если это не говорилось вслух. Это было необъяснимо, но понятно всем. Перестановки кадров. Фиксируемые моменты. Ловля одних конкретных акцентов и избегание других. Красноречивые взгляды, язык которых был выучен наизусть за годы безмолвного контроля фансервиса… Взгляды, которые сейчас не столько разлучали, сколько оберегали. - По приезде можно готовить задницы… – лениво сказал Юнги, запуская по каюте череду хохотков. Уровень принятия съёмочной группы был невероятен, но на абсолютную милость Пи-Ди-нима рассчитывать не приходилось. - Надо быть поаккуратнее, – пробормотал своё коронное в этом путешествии Намджун и хохотки превратились в полноценную истерику. А утром, безобразно рано, их разбудили, снова согнали в одну каюту, и сообщили, что после схода на землю, Намджун полетит в Корею. Помятые и нахохленные, они стебали и дразнили его, смеялись, кажется только для того чтобы вдруг не разреветься. Чонгук бубнил лидерским голосом – «нам надо быть аккуратнее» – Намджун повинно качал головой и хмыкал, и… они снова смеялись, и, чёрт, всё это было единственным по-настоящему большим огорчением всей этой фантастической поездки. Но потеря лидером паспорта была, конечно, апогеем неаккуратности. И он улетел. Раньше на несколько дней и один. * * * Намджун плохо запомнил, как его провожали. Но очень хорошо запомнил в тот момент Джина. Они стояли в здании вокзала. Вокруг всё шумело, справа грустили мемберы, слева маячили камеры. Намджун гонял по горлу комок, не давая выйти тому наружу сорванным голосом, и обрывисто, на выдохах, пытался оставаться лидером даже здесь и сейчас. Бодрился и наставлял, бегал взглядом по мемберам. Джин стоял прямо напротив и, без улыбки, не отрываясь, смотрел на него. В конфетной кофте. Это был самый ослепляюще яркий момент за всю поездку. Не самый счастливый, но самый врезавшийся в память Намджуна. Конфетная кофта проецировалась на другие воспоминания, и это усиливало эмоции до каких-то плохо выносимых пределов. * * * Джин отказался оставлять этот момент в памяти самым сильным. Ему помогло то, что всё происходящее тогда казалось немного размытым. Он был отстранённым. Он будто висел над их группкой смеющимся розовым облаком, смотрел на несмеющегося себя и на бодрящегося Намджуна и просто знал, что это всего лишь одна из серий будущего шоу, и один актёр уезжает домой чуть раньше, ничего страшного. Три или четыре дня. Ерунда. Это ощущение отстранённости осталось в нём уже до конца поездки, но это было ничего. Нормально. Это не мешало ему быть самим собой. Ему вообще никогда и ничто не мешало это делать. Он был самодостаточным, психологически устойчивым, любящим себя мировым красавчиком, о чём вообще тут можно было говорить. Он знал, что когда они уйдут с вокзала, его рыцарь будет плакать. Может не сразу. Может, потом, уже в самолёте. Или уже дома. Но скорее всё же в самолёте. Отвернувшись к окну и спрятавшись за купленную на днях кепку. Он сожалел, что из-за чёртовой напавшей на него отстранённости, он не смог помочь как следует разрядить обстановку в момент расставания. Это было большой редкостью, когда он выпадал из роли всё упрощающей смешливой принцессы. Сильнее всего Джину запомнились фьорды. Как они с Намджуном сидели отдельно от остальных, и плечо Намджуна было таким удобным. Как смотрели на плывущую мимо них призрачную красоту, где водопады срывались с мшистых склонов то ли сверху вниз, то ли снизу вверх, и небо отражалось от поверхности растекающегося под ногами залива, а залив отражался от неба. Как они потом поднялись на открытую палубу и задохнулись от причастности ко всему этому, и дышали, дышали, дышали этим воздухом, одуряюще пропитанным влагой, свежестью и древней северной магией. Джин был впечатлён. Но Намджун, кажется, вообще испытывал катарсис. В тот раз Джин тоже смотрел на него без улыбки и не отрываясь. Как тот стоял, подставляясь ветру, очищаясь, причащаясь и высвобождаясь. Смуглый корейский парень в толстовке – Намджун выглядел вернувшимся к истокам порождением этого магического призрачного мира. Его частью. Органичной. Полной аскетичной и безграничной красоты. - Я хотел бы когда-нибудь здесь жить, – сказал корейский потомок фьордов. Джин хотел ему на это что-то сказать, но отвлёкся на чуть не навернувшегося Тэхёна. Он всё же тоже плакал в поездке. Один раз. Уже потом, после отъезда Намджуна. В Финляндии, лёжа на верхней полке фургона рядом с Чонгуком. Вспоминал красоту фьордов и плакал от неё. Красота была неплохой причиной для слёз. Другие Джин не особо любил.