Параллельные миры Тэ

Тур начался для них вместе с летней жарой и новыми волнами ажиотажа вокруг группы. И здоровыми и не очень. На носу висела третья годовщина и первый летний концерт, интернет полнился разной степени адекватности новостями и фэйками, хейтеры как будто накачались энергетиков. В периоды – очень условного – затишья – казалось, что они к этому уже привыкли и это никак их эмоционально уже не трогает. Но потом приключался камбэк. Или годовщина. Или большой концерт. Перерывы между поводами у них были небольшими. И новые волны поражали новой своей амплитудой. Сначала Намджун терпеливо мечтал о том, что когда-нибудь они докажут всем, что не пустышки и не однодневки, что рэперы могут не предавать себя и среди индустрии айдолов, что Хоби не просто танцор, что Джин не просто красивое лицо, что Чимин прекрасен, Тэхён адекватен, а Чонгук не зазвездился. Что они Западу не продаются, а покоряют его. Что дойдя до самых высоких Корейских премий, спустя несколько лет их оставят, наконец, в покое; перестанут обвинять и подозревать во всех музыкальных и человеческих грехах. Но уже сейчас он понимал, что надежды эти тщетны. Не одно, так другое – причины для ненависти будут всегда. Особенно, когда вы «не такие» и среди андеграунда и среди айдолов. А чем шире их известность, тем выше вокруг них волны. Ему сложно было быть объективным, но казалось, что вокруг них волны выше, чем вокруг других того же уровня популярности групп. Но как бы то ни было… Им ничего не оставалось, как принять это и идти дальше. Как бы это ни давило. * * * Первым начал реагировать Чонгук. В этот раз хейтеров вокруг него не слишком штормило. Но волны вокруг хёнов всегда беспокоили его больше, чем вокруг себя. Он был и оставался макнэ, окружённым шестью волнорезами, но – особенно с того времени, как приобрёл в себе уверенность – всегда хотел сделать как-нибудь так, чтобы загородить собою всех шестерых (кажется, только из-за этого когда-то и вытянулся в рост выше, чем все ожидали). И – трудно изживаемый его прокол – чем больше он беспокоился о хёнах, тем больше им же и прилетало от его внутреннего волнения. Когда где-то, в какой-то мелочи, что-то начинало идти не так, и его – внутренне дестабилизированного – накручивало, расшвыривало по сторонам, он не гнал на кого-то конкретно, просто становился дёрганным, как чупакабра и пребывал в полукипящем состоянии, таком, что тронь пальцем – и взметнётся гейзером. И буря вокруг хёнов была несомненной причиной происходящего с ним. Но именно в этот раз не единственной и даже не основной. И это понимали и хёны, и сам Чонгук. Что дело было не в самом хейте, хотя общее напряжение, вызванное им, конечно, подкидывало дров. И не в туре – первый концерт в Тайбее прошёл отлично, они все успели соскучиться по сцене. И не в подготовке к камбэку – понятно, что на процессе ещё сырой отработки ничего не будет получаться идеально, у них и хореография-то ещё не была до конца поставлена. Все понимали, что дело в съёмках Тэхёна и его частых отлучках. Они всё ждали и ждали, когда они закончатся. Чонгук всё ждал и ждал. Но кроме непосредственных съёмок там оказались другие рабочие моменты. И ещё предстояло промо. Чонгук всё понимал. Он старался. Правда. Это видели все. Он даже не плескался перед Тэхёном кипятком – они прошли это, когда съёмки только начались, тогда их тоже поколбасило знатно. Сейчас он терпел. Ждал. Но сливать всю эту хрень совсем без пены у него не получалось, как он ни старался. Наискрились тогда тэкуки знатно. Под звуки поздравлений с годовщиной и под аккомпанемент хейта. Особенно когда вернулись из Тайбея домой. Можно сказать, капитально – то ли с полудетской молчанкой, то ли с полувзрослым дистанцированием на целых полтора дня. Но, честно сказать, Намджун тогда даже почувствовал некоторое облегчение. Потому что это стало очередным доказательством того, что даже когда они были подавлены и взрывоопасны – это никак не влияло ни на их способность работать, ни на целостность группы. Хотя гримёры сетовали на покрасневшие глаза, менеджеры хмуро косились, а атмосфера в общежитии попахивала палёным, но эта атмосфера была живая, не мёртвая и не тухлая, с абсолютной уверенностью хёнов, что эти двое непременно всё выяснят. И да куда бы те делись… Хёнам даже вмешиваться не пришлось. Чонгук вытравил призрак чупакабры в тренажёрке, загнав себя чуть ли не до потери сознания. А потом почти сутки нарезал круги вокруг Тэ, впавшего в старую добрую космическую отрешённость. И много дней после больше обычного магнитился к своим вселенным, либо прижимаясь, либо не отрывая взгляда, как будто боялся, что если одновременно закроет глаза и перестанет касаться, то с ними что-нибудь произойдёт… * * * К поездке в Макао Чонгук уже совершенно успокоился. Всё ещё сильнее обычного льнул к Тэхёну, но уже больше рефлекторно, чем с напряжением. Волны – шлейфом вслед годовщине – ещё похлёстывали, но уже больше в спину, а не солью в лицо. И – к чему привыкнуть было даже сложнее, чем к негативу – приносили к бантановским берегам не только пену, но и драгоценности. Их поздравляли и самые родные и близкие – и те тысячи людей, которых они не знали. В Макао ARMY на концерте сделали сюрприз, спев для них. Парни шмыгали носами и неверяще скользили взглядами по морю лайтстиков. Присоединиться к тысячам голосов смогли не сразу, слушали морское эхо их песни и точно знали, что вот это… это сто́ит чего угодно. * * * Поздравления от близких долетали до них по-разному. Редко лично. Чаще через телефон – миллионами существующих в современном мире способов. Парни часто присутствовали друг у друга во время разговоров по видеосвязи со своими семьями. Далеко не всегда уединялись. Нередко кто-то из них сидел с ноутом на кухне, пока остальные маячили за спиной и, проходя мимо, непременно махали руками и кланялись всем уже давно родным лицам. На следующий день после годовщины Чонгук долго говорил со своими по видеосвязи в «игровой» комнате. Тэхён был вместе с ним. Это даже не обговаривалось. Они просто валялись на кровати Чонгука, когда мама написала ему в семейный чат. И он просто, не уползая от залипшего в своем телефоне Тэхёна, запустил трансляцию. Болтал с мамой, потом с отцом, потом с ними обоими и снова только с мамой, гладил не попадающие в угол обзора вселенные, а когда Тэ вынырнул поздороваться – и вовсе обхватил того за шею, и удерживал так под трансляционные причитания по поводу «похудевшего Тэхёни». Выбираться из этой хватки и не хотелось и не моглось, оставалось послушно прижиматься к чересчур счастливому Чонгуку и улыбаться – тоже, наверное, чересчур счастливо. Сам Тэхён ещё никогда напрямую не говорил об этом со своими родителями, хотя это уже давно вроде бы подразумевалось, он был настолько пропитан Чонгуком в любом отголоске, который только долетал от него до его семьи – разговоры, отправленные фото, обсуждение планов и дел – что был уверен: близкие это не только видят, но и чувствуют. Но в тот момент, через несколько дней, в Макао, он, раскачанный всем последним месяцем, переполненный накопленными событиями, вдруг понял, что очень нуждается – немедленно, вот прямо сейчас, находясь в другой стране – в безусловности и тепле своей семьи. И в их таком же безоговорочном принятии. Того, без чего он себя уже не мыслил. Точнее, без «кого». Бабушка знала – и озвучила это – давно. Будто знала, как это Тэхёну нужно. Хотя он никогда не говорил ей о своих чувствах к «малышу Чон Чонгуку», как она того называла. Он просто говорил ей о Чон Чонгуке. Точнее, даже не так. Он говорил ей о себе, о своей жизни, о достаточной еде, тёплой одежде, бантанах и содранном на репетиции локте. Она всегда слушала его очень внимательно. Как делала это и в три, и в десять, и в двадцать его лет. И однажды – уже больше полугода назад – после его вроде бы ниочёмной болтовни, она сказала: - Ты у Чонгуки, как в ладошках, – и попросила их заботиться друг о друге. Он плакал тогда от того, что ощущал себя именно так, и потому что если и мог про кого-то сказать так же, то только про бабушку, в ладошках которой провёл своё детство. И от счастья. Он позвонил ей из Макао просто, чтобы напитаться силой её любви к нему. И потому что соскучился. И только потом позвонил родителям. Кинулся с самого начала разговора в плутания по непонятным лабиринтам, с призраком Чонгука в каждой фразе, сначала воодушевлённо, а потом всё более запутанно и тихо, умолкая одновременно с такими же неуверенно смотрящими на него, очевидно запереживавшими родителями. И вдруг совершенно спокойно, тихо и нежно сказал: - Я у него в ладошках, – и разулыбался, когда они все трое облегчённо выдохнули. Папа мотнул головой с лёгкой укоризной – дескать, и стоило так пугать, а мама сказала, что "ну естественно". Конечно, они волновались за него. Сильно волновались. Как всегда, когда речь шла о нём, и вдвойне, когда речь шла о его вселенных, с которыми он прошёл столько ступеней уязвимости. Но куда бы ни тянули его Миры, насколько бы призрачно и непривычно это ни выглядело, родители всегда старались его поддержать. Папа позвал Чонгука в гости, мама кивала, улыбалась и подозрительно смахивала что-то с щёк, то ли из-за переживаний, то ли от сентиментальности, то ли от того и другого. И всё было хорошо, кроме резко мелькнувшей на заднем фоне тени младшего брата. Папа еле заметно вздохнул, а мама умоляюще посмотрела на Тэхёна, как будто просила дать Чонгю немного времени. Подошедшая к экрану сестрёнка промурчала, как любит его и что соскучилась, и чтобы он сразу-сразу, как сможет, привёз к ним своё звёздное тело и любое другое впридачу, можно всех семерых. Тэхён молча улыбался. Он переживал за брата и расстраивался из-за своих Миров. * * * Тэхён не взрывался гейзерами, как Чонгук. Он просто всё время был неспокоен. Его мотало от взбудораженности до отстранённости, от него кругами расходилась рябь, делая всё пространство неуютным, так, что все начинали переглядываться, даже не сразу понимая, почему, и пытаясь успокоиться. Жаль, Тэхёну такие переглядки почти не помогали. Максимум, что он мог – это понять по ним, что снова взбаламутил пространство, и взять себя в руки, сбавляя взбудораженность или хоть как-то активируясь после отрешённости – нормализуясь хотя бы внешне. Даже когда спал – ворочался больше обычного (хотя куда уж больше) и иногда почти целиком забирался на Чонгука, придавливая собой так, что тому было тяжело дышать. Чонгук подкладывал ему дополнительные подушки и обнимал его вместе с ними. * * * Лето совсем распоясалось. Июль жарил. Парни плыли концертным китом по Азии, пропитывали по́том сценические костюмы и поднимали и без того высокую температуру до труднопереносимых значений. И для себя и для ARMY. В Китае, потерявший страх Чимин, в паузе с их импровизациями, спровоцировал Юнги на отрывок хореографии Fire. Тот потом избурчался на него, но как-то неискренне, и это точно того стоило – поймать взгляд хёна, смотрящего, как зажигает сначала сам Чимин; потом смотреть, как хён краснеет от «Шуга лучше меня!» а потом еле сдерживать писк от его всё ещё красных щёк и демонстрации танцевальных способностей. Чимин реально чуть не пищал. Во-первых, от того, что Шуга согласился – в паузах тот обычно стоял в стороне, изредка вставляя реплики. Во-вторых, от того, как мило у сурового рэпера и гениального продюсера это выглядело – когда не под музыку и не со всеми. Взгляд Юнги обещал наглому донсену ужасающую кару, но, чёрт, Чимина это только ещё сильнее раззадоривало. Тот концерт в Наньянге вообще был немного сумасшедшим. Хосок и Джин устроили чёрт знает что с этим своим «ARMY, выходи за меня замуж!». После концерта Джин возмущался, что Хоби украл его слова, потом они приставали к Гуку, заставляя того тоже это произносить, потом Джин звал замуж Чимина, потом… Потом был самый большой их отрыв после Сеульских концертов. Номер в отеле, помнится, был шикарным. Они сидели под кондиционерами, звали друг друга под венец, а потом устроили битву на лучшее исполнение Fire. Настоящую битву, а не вот это вот мило-смущённое в паузах на концерте. Чонгук задыхался от смеха, но был полон намерений победить и Хоби, особенно разошедшегося сегодня, и так и не выключившего после концерта своё блядство Чимина. Тэхён устроил под это рубилово какую-то медленно-эротическую версию, Намджун с Джином толкались между ними, и, кажется, нарочно всем мешали. До тех пор, пока чуть не передравшись за звание лучшего, они все не затихли и не уставились на забившегося в угол дивана Юнги. Хоби с Джином вытащили его на середину комнаты, а Чимин подполз на коленях, умоляя сделать хоть пару движений. Юнги сделал несколько вялых пассов, показал средний палец и был единодушно признан победителем. Когда потом Хоби выбрался к Тэуну, тот так смеялся над ним, говорил, что обожает его пьяного, но рад, что тот делает это редко. Они вообще много смеялись той ночью, просто не могли остановиться, взрываясь от каждого слова и смайлика. Тэун офигевал от того, что сегодня было на концерте, а Хоби прятался от стыда за тумбочку – хотя его и так никто не видел – и ржал уже оттуда. Телефон, конечно же, тоже взяв туда с собой. ~halo~: 😆 ты уже смотрел сегодняшние фанкамы? ~halo~: Это что вообще такое было 🤣🤣🤣🤣🤣 ~halo~: Они реально позвали всех ARMY замуж? Хоби стонал от стыда и смеха, и не имел сил сменить тему. * * * Через несколько дней в Сеуле Юнги с Намджуном разосрались. Ну так, интеллигентно. Сначала Намджун вернулся смурной в общежитие. Потом Юнги – молчаливый и ещё более социофобный, чем обычно. Шуга смотрел сквозь всех, Рэпмон хотел, но не мог заставить себя ни на ком сконцентрироваться и напрягал челюсть. Всё, что удалось выяснить – у них были какие-то нескладушки с трэком, Юнги упёрся на своём, а Намджун в итоге встал на сторону продюсера. Это было буквально накануне вылета в Японию. У них там было сразу несколько концертов, два подряд в Осаке, и потом ещё два в Нагое. Времени разобраться не было совершенно, и это было отвратно. Вопрос был рабочий, и проще всего – технически, с нужной под руками аппаратурой – его первопричину можно было бы разрулить в самом Сеуле, в стенах агентства. Они бы сделали это сразу же, но из-за концертов этот момент пришлось отложить. Конечно, и речи не шло о каком-то открытом конфликте, со стороны, наверное, никто ничего и не понял. Ну, молчит Юнги больше обычно. Ну, Намджун более сосредоточен и щепетилен. Кто там вообще будет это оценивать. Парни отвлекали, как могли. Джин был просто в ударе, он фонтанировал энергией и заражал ею всех вокруг. Чимина мурашки от него покрывали, он в те дни тоже был более чуток ко всему происходящему. - Меня прёт от него! – орал он сквозь музыку Тэхёну, оказавшемуся в этот момент рядом и смотрящего на Джина вместе с ним. И Тэхён согласно кивал и подпрыгивал на месте. * * * На второй день в Осаке было натуральное пе́кло. Погода не щадила. Вообще, Юнги любил Японию. Он помнил, что планировал испытывать по поводу приезда сюда тёплые чувства. Но еле добравшись после концерта до номера и после скорого душа забившись под одеяло, он не чувствовал почти ничего. Кондиционер шумел на полном арктическом. Физическая духота концерта никак не хотела покидать лёгкие. Моральная духота не идущего никак трэка, недоссоры с Намджуном и очередного недомира с отцом совершенно не собиралась ослаблять грудь. Он пытался успокоиться, но мозг вместо того, чтобы отдохнуть, снова начал бойко перелопачивать мучавшие его картинки. Деликатно закрывшуюся за уходящим Намджуном дверь в его студию после совместной работы. Слишком деликатно (будь это кто-то другой, дверь бы хлопнула так, что пыль бы посыпалась). И зудящее молчание после – у них так и не было времени потом поговорить. Поджатые губы отца во время последнего разговора по скайпу – когда казалось, что или тот уже начнёт принимать всё полностью, или Юнги станет на это абсолютно плевать. Блядские максимально издёргавшие его обстоятельства. Не глобальные – с ними бы он справился достойнее. Именно мелочи. Изменение расписания, сожравшее его и без того жалкое единоличное время. Техническую заминку на репетиции. Потерянный листок с текстом, который он немедленно воссоздал, но с чувством чего-то упущенного. Три охуительных куска бита, которые никак не собирались в одно целое, а он хотел их именно вместе. Задолбавшую духоту. Ему хотелось одновременно согреться и остудиться. Хотелось к себе в студию. Ещё больше хотелось тихих босых шагов, шуршания одеяла и прижавшегося к спине молчаливого тепла. Но загружать Чимина – не хотелось… И Юнги лежал, снова и снова безуспешно прокручивая в голове мысли и те несобирающиеся охуительные куски. И неизвестно, сколько бы он так пролежал – отправивший Чимина отдыхать с парнями и пытающийся уснуть – но совсем скоро после того, как он лёг, раздался звук осторожно отпираемой двери и – ему не могло показаться – босых тихих шагов. На какое-то время воцарилась тишина, но потом Юнги мелко содрогнулся от волны холода, впущенной под приоткрытое одеяло и, с тщательно сдерживаемым облегчением почувствовал, как продавился за ним матрас, а к спине прижалось восхитительное тепло. «Непослушный, непослушный донсен» – подумал он и эгоистично поддался Чиминовским рукам и чувствам. И спустя час был уже восхитительно пуст. Настолько пуст – без мыслей, без нервов, без недомира и недоссор – что, наверное, мог бы улететь в небо, если бы его не удерживали сейчас на земле. Он свернулся в клубок, подъёрзывая спиной вплотную к батареечному донсеновскому теплу, пригреваясь под загребущими донсеновскими руками; притих, укутанный и согретый, и почти сразу же провалился в сон. * * * Его как подменили на следующий день. Нет, опять же, со стороны это, наверное, не было заметно. Всё тот же молчаливый Мин Юнги, избегающий эпицентры шума. Между Осакой и Нагоей они с Намджуном как будто совершенно случайно сели в автобусе рядом. В самом конце салона. Одни. Пробубнили там всю дорогу. А на втором концерте в Нагое Шуга милашничал просто напропалую. Парни втихаря офигевали и радовались, а Чимин обнимал его в промежутках между выходами.