Армейский ремень

Утром твой муж так же равнодушно собирается на работу, хмуро рассматривая своё отражение в зеркале шкафа. Ты не смеешь поднять на него глаз и только глубже кутаешься в ваше одеяло. Ваня, наверняка, думает, что ты, как примерная жена, должна приготовить ему завтрак, но отчего-то не трогает тебя и ничего не просит. За ночь тебе не становится легче. Когда ты пытаешься сесть на постели, чтобы выглядить в глазах мужа чуть менее слабой, понимаешь, что следующие долгие дни будут для тебя настоящей пыткой. Вспоминая ремень, ты снова мелко подрагиваешь, умоляя собственного мужа собраться и уйти на работу скорее, потому что тебе больно от его близости к тебе. Но он медлит, и тебя это расстраивает. — Чего тебе? — Спрашиваешь ты, замечая, что он закончил с пуговицами на рубашке и сейчас смотрит прямо на тебя. — Вставай, — коротко отвечает он, — на работу опоздаешь. Ты киваешь ему, но не двигаешься с места. Продолжаешь умолять его уйти или хотя бы не приближаться к тебе. Но у Вани свои планы, поэтому ты не успеваешь моргнуть, как он уже оказывается у постели с твоей стороны, и обманчиво-нежно гладит тебя по волосам, а после прижимается губами к твоему лбу, проверяя температуру. — Ты слишком бледная. — Отмечает он, — наверное, у тебя жар. — Угу, — невнятно отвечаешь ты, замирая и почти не дыша. Ты уверена, что твой муж видит твои эмоции, но он настолько равнодушен, что не даёт тебе такого желанного одиночества. — Возьми сегодня отгул, — внезапно приказывает он. Ты понимаешь, что это не просьба по тону его голоса. И не решаешься ему возразить. Киваешь достаточно убедительно, чтобы он понял, что ты останешься дома, соглашаясь с тем, что у тебя жар. Конечно, ты останешься дома, только потому что у тебя от крика и слёз поднимается температура, и точно не потому что муж избил тебя вчера настолько жестоко, что теперь последствия не скрыть и не перетерпеть просто так. Ведь люди могут что-то подумать. Решить, что ваша семья — неблагополучная. — Мне только нужно Майю отвести в сад, — напоминаешь ты, и твой голос срывается. Ты говоришь это уже мужу в спину, не понимая, какой реакции от него ждёшь, но ты абсолютно точно не хочешь оставаться с дочерью дома, развлекать её целый день, притворясь, что тебе нигде не больно. По правде, ты, по-прежнему, ничего не хочешь кроме смерти, но о таком нельзя думать, поэтому ты обманываешь даже себя, полагая, что это пройдёт. — Я отведу её сам, — успокаивает тебя муж, скрываясь в коридоре, и уже оттуда напоминает, — надеюсь сегодня ты поговоришь с Алёшкой! Ты хочешь сказать, что отныне сын — его отвественность, но тебе страшно, поэтому ты закусываешь губу и делаешь вид, что слова мужа — шум на фоне. Как сломанное радио. Как плохой приёмник. Он и не ждёт от тебя согласия, полагая, что ты эгоистично любишь себя и не захочешь снова поговорить с армейский ремнём так скоро, а значит уделишь время сыну. И такие мысли слишком низки с его стороны, но ему за них ничего не будет. — Вань, я люблю тебя, — зачем-то кричишь в коридор ты, и тебя пугает собственный голос. Он ничего не отвечает тебе, только ворчит, что зря вчера порол тебя так сильно, что сегодня ты ему отомстила, заставляя выполнять бабскую работу — поднимать детей с постели, умывать, кормить чаем и бутербродами, вести одного в сад, а другого в школу.., что ты издеваешься над ним и тебе даже не стыдно. А тебе стыдно. Стыдно признаться, что тебя муж бьёт, что сын ведёт себя отвратительно из-за своей вседозволенности, что ты терпишь такое к себе отношение, что у тебя дочь, а лучше бы второй сын. Лучше второй сын, чем переживать, что твоя собственная девочка будет потом жить так же, как ты. Только муж — не тот собеседник, кому ты готова об этом рассказать. Поэтому ты опускаешь голову, закрываешь ладошками уши и сидишь в этом коконе тишины, пока за твоей семьёй не закрывается дверь квартиры, и ключ не звенит в замке. О том, что ты верующая, вспоминаешь внезапно, когда всё-таки встаёшься с постели, тебя шатает и хочется помолиться. Ты падаешь на колени перед окном, смотришь, как светлеет тёмное небо за стеклом, и отчаянно просишь бога простить тебя за то, чего ты ещё даже не совершила. Если бы твой муж-атеист увидел тебя сейчас на коленях, шепчущую прерывисто «отче наш», он запорол бы тебя если не до смерти, то до потери сознания точно, потому что в вашей стране бога нет. И храмов нет. И веры нет. Но ты хочешь верить. С колен встаёшь лишь тогда, когда полностью высказалась, когда ноги ноют сильнее, чем синяки на попе, даже сильнее, чем израненная душа. Ты снова идёшь в ванную из простого любопытства рассмотреть отметины, может быть даже найти что-то похожее по форме на звезду у себя на заднице. Почему-то боишься раздеться в спальне, где тоже есть зеркало. Почему-то тебе противно оголяться в комнате, в которой вы делите с мужем постель. Но даже в ванной твои холодные пальцы не слушаются и единственное, что ты можешь — поддеть край ночнушки так же, как и вчера, и ахнуть от неожиданности. Красно-синий результат от науки мужа снова давит тебе на больное, и ты плачешь. Тебе страшно смотреть на саму себя. Ты не понимаешь, как позволила ему сделать с собой это. И сейчас тебе действительно хочется воткнуть себе нож в сердце, чтобы подобное никогда не повторилось. Потому что если ты выживешь, то всё повторится. Твои пальцы вновь скользят по раковине, когда ты теряешь равновесие, и чудом стоишь на ногах. Холодная вода даже не остужает, и ты просто оседаешь на пол, спрашивая бога — «за что, отче, за что?». Не знаешь, сколько ты так сидишь, поджав колени к груди, но то ли бог слышит твои молитвы, то ли ты совсем сходишь с ума, но флакон одеколона мужа на стеклянной полке в ванной становится для тебя взглядом ангела. Ты в забвении и непонимании своих действий крепко хватаешься за него двумя руками, до боли стискивая его в ладонях. Не видишь своё безумство. Ты просто желаешь выпить и забыться. Выпить и забыть, что твой муж — деспот. Сейчас ты даже не думаешь о детях, потому что вчера ни один из них не думал о тебе. Открываешь крышку, не замечая, как роняешь её на пол, ты, словно алкоголик, зубами выдергиваешь из флакона кнопку-дозатор, а после залпом опракидываешь в себя жгучую, мутно-жёлтую, отвратительно пахнущую жидкость. Первые секунды ты не чувствуешь ничего, а потом тебе становится плохо. И на этот раз ты уже не можешь удержать равновесие. Падаешь на пол и даже не замечаешь, что бьёшься виском об острый угол стеклянной полки. По твоему лицу мгновенно начинают стекать струйки отвратительной, горячей крови, но ты не чувствуешь даже этого. Тебя тошнит, в голове темнеет, в мозгу неприятно стучит. Ты даже перестаёшь ощущать, как больно саднит горло, как горит у тебя гортань, как внутри тебя течёт пламя. Мутными глазами ты смотришь перед собой и больше ничего не видишь. — Только не спи, только не засыпай. — Вяло ворочаешь языком, говоря себе, что нельзя спать. Но мир этого уже не слышит. Ты закрываешь глазки, в последний раз дёргая ресницами, твои пальцы расслабляются, выпуская флакон. Он нелепо катится по кафелю с тихим стуком, а потом замирает. Как и твоё сердце. Как и твоё дыхание. Как и сама ты. И сейчас тебе уже всё равно, «Что скажут люди». Теперь очередь твоего мужа отвечать за то — «Что никто ничего не должен узнать…» На самом деле тебе отчаянно повезло, что ты не выжила...