Тебе и огню

9 утра, кабинет психотерапии доктора Саммерс-Фрост. Как же Эмме нравились люди. Конечно, многие cчитали её стервой и за спиной ненавидели именно из-за её поведения и резкой манеры, но это не отменяло её любви к копанию в умах и душах тех, кого она сочла достаточно интересными для того, чтобы тратить на них своё время. Сначала Анна интересовала её с точки зрения врача и любительницы чужих секретов, а уже затем она привлекла внимание Эммы как личность. Шельма просто состояла из сотен противоречий! Например, сначала не давала ей даже коснуться своего разума без заключения в ментальную «клетку», а теперь эмоции внутри неё бурлили так, что беспокойные обрывки мыслей начинали раздражать. Это уже не шло ни в какие ворота. Эмма зажмурилась и тряхнула головой. Любопытство любопытством, но беспокойство Анны и её громкие мыслеформы невольно затягивали её в опасное, не для неё, а для какого-нибудь неопытного телепата сознание. – Вернёмся к твоей приёмной матери. Вся трансляция мыслей и образов из головы Шельмы тут же прекратилась, стоило ей сконцентрироваться. – Мы уже тысячу раз говорили о Рейвен, о Курте, о Логане... Ничего нового ты не узнаешь. – В таком случае, – Эмма деловито поправила свою новую оправу очков-пустышек, надеваемых ей только для образа, – давай обсудим то, что тебе хочется. Шельма хотела было подняться с оббитой бархатом психотерапевтической кушетки, но передумала и вперила свой изучающий взгляд в невозмутимую Эмму, очевидно раздумывая, стоит ли им перейти ещё какую-то придуманную ею черту. – Письмо, – выдавила она из себя, посылая Эмме воспоминания о том письме, что Ороро написала на Дженошу неделю назад, – не даёт мне покоя. Оно было написано не для нас, скорее для тех, кто держит её там, как предупреждение. Я не могу сделать никаких выводов... – И соответственно не можешь спланировать свои действия. Я поняла. – Меня бесит ваше спокойствие! – Анна откинулась на кушетку и сложила руки на груди, словно девочка-подросток, злящаяся на родителей, не отпускающих её на концерт любимой группы. – А почему кто-то должен беспокоиться? Несколько мышек поймали в клетку кошку. Весь мир и они сами понимают, что кошка может убить их одной лапой, но она ничего не предпринимает. Это обоюдоострый политический кризис, решать который будет сама Ороро. Ей не нужна помощь Дженоши, и уж тем более твоя. Ненавистью, с которой она посмотрела на своего лечащего психотерапевта, можно было прожечь дыру в голове. – Я слышала, о чём ты думаешь, Анна. И знаю, что ты собираешься делать. – Вот только не надо начинать читать мне морали! Эмма мысленно усмехнулась, предполагая сведение в скором времени всех ими достигнутых результатов к нулю, но вслух лишь деловито ответила: – Ни в коем случае. Наоборот, мне интересно, чем это закончится.

***

– Что ты здесь забыл? – настойчивый голос придурочной Даркхолм вывел Пьетро из сложного и уж куда более стремительного, чем у кого-либо, лабиринта мыслей. Он расслаблено улыбнулся ей, отмечая про себя то, как мимолетно скривилось её лицо при взгляде на него. Да, странная получалась картина: он, Даркхолм, покинутая спальня Ороро, где практически все её вещи остались на своих местах после стремительного бегства своей хозяйки в глупый показной плен. Что он тут делал абсолютно не касалось этой выскочки с крашеными, словно у барсука, прядями на лбу. Но просто чтобы немного поиздеваться над ней, Пьетро ответил: – Искал кое-что, принадлежащее мне. Шельма быстрым взглядом окинула спальню, словно убеждаясь в том, что он тут не белье пришел воровать, и по-хозяйски села на стул у трюмо, закинув ногу на ногу. – Свою совесть, очевидно – парировала она, приглашая его на дуэль колкостей. – А ты несомненно пришла порыдать в подушку своей ненаглядной Ро. – Нет, – неожиданно серьезным тоном сказала Анна, – я как раз искала тебя. Вот черт. Пьетро искренне пожелал, чтобы это не оказался приказ отца. Все наконец-то стало возвращаться в привычное для всех русло, как было до всей этой сумасшедшей идеи глобализации посредством заключения брака, где Пьетро сам согласился побыть племенной коровой. Он чаще стал выбираться с Уорреном на светские рауты, чаще сопровождал Ванду в её благотворительных миссиях и заседаниях в очередном нафиг никому не сдавшемся Фонде по защите кого-то там от чего-то там, даже успел посетить премьеру нового фильма с Лонгшотом, несомненно став главным гостем на этом закрытом показе. Его такая жизнь устраивала, но Эрик не уставал напоминать ему о том, что вообще-то от наследника Дома М сейчас ожидается несколько более скромное поведение. Но Пьетро не хотел даже вспоминать о той причине, по которой он теперь вроде как обязан остепениться и стать скучным придурком, благочестиво оправдывающим все надежды своего отца. Только одна деталь не давала ему покоя, и собственно сюда он пришел, чтобы подтвердить свои догадки, и именно сейчас, словно на месте преступления, его застает тут цепная собака Красной Гвардии. – Скажи отцу, что я зайду позже. Шельма покачала головой. – Нет, он тут не при чем. Мне нужно поговорить с тобой. Хрен редьки не слаще. И так было понятно, по какой такой причине она захочет переговорить с ним с глазу на глаз. Тем более здесь. Пьетро весь внутренне съежился, внешне оставаясь абсолютно невозмутимым. Хотелось снова пошутить о отношении Шельмы к Ро, но он сдержался. – Валяй. – Я улетаю в Африку. Завтра. Она инстинктивно отпрянула, даже не успев толком договорить, когда Пьетро за милисекунду материализовался перед ней. С точки зрения всех остальных это выглядело как телепортация, но только не для спидстера. – Да у тебя точно с мозгами не все в порядке! – в сердцах сказал он именно то, о чем думал. – Нарушить прямой приказ Магнето! Хотела спросить, буду ли я твоим соучастником? Даже не рассчитывай! Гребаная Даркхолм, ты вообще головой своей думаешь? – Заткнись! Её лицо исказилось неприязнью и... болью? – Я почему-то даже не сомневалась, что такой слабак, как ты, предпочтет вернуться к своей обычной жизни, наплевав на то, что его жена, пусть и фиктивная, находится в опасности! – И как же ты ей можешь помочь, скажи на милость? Разнесешь там все, подставляя Дженошу? Можешь заранее прощаться с карьерой и жизнью, дура! Шельма сузила глаза, явно размышляя о том, достоин ли он услышать её план. Очевидно она уверилась в том, что подобные самоубийственные миссии, с каким бы то ни было планом, не встретят его одобрения. Поэтому, поднявшись и покидая спальню Ороро она коротко бросила ему на прощание: – Трус. Когда за ней закрылась дверь, Пьетро снова опустился на кровать, стараясь не думать о том, что эта полоумная может навредить репутации Дома. В конце-концов, еще до её прихода он смог убедиться в том, что перстня, который его отец сделал для Ро, того, подходящего скорее мужчине и обрамленного вензелем Дома, нигде нет. Он снова достал смартфон и запустил проигрывание видео ареста Ороро. В момент, когда она после своей речи протягивает повстанцу руки для того, чтобы на них одели наручники, он останавливает воспроизведение и увеличивает застывший кадр. Качество снятого на чей-то планшет видео не позволяет понять с уверенной точностью, какое именно кольцо помимо обручального надето на безымянный палец её левой руки, но теперь Пьетро точно знал, что это был знак его семьи.

***

Не стоило рассчитывать на этого сосунка с самого начала. И как ей вообще могло прийти в голову, что у Пьетро достаточно смелости и чувств к Ро для того, чтобы помочь ей? В этом дворце все были глухи, слепы и немы. И от этого хотелось орать и топать ногами, параллельно срывая тяжелые гардины и разбивая баснословной стоимости сервизы. Её план не был идеален, но и не был глуп до такой степени, чтобы в открытую являться на городскую площадь Ниамей с боевым арсеналом Гвардии в зубах. Первой стадией её плана была добыча информации. Первой и самой тяжелой. Или все-таки самой приятной? Это нисколько не влияло на тяжелый камень, которым стало её сердце от принятого решения. Оставалось лишь надеяться, что чувства Эрика к ней не были фальшивы и он сможет понять мотивы её поступка потом, когда все узнает и все будет закончено. До назначенного ужина оставался всего час, и Шельма, размотав бигуди, чуть сбрызнула волосы лаком, чтобы прическа не рассыпалась раньше времени. Это платье, как и белье, что она надела под него, они купили вместе с Ороро перед днем её свадьбы. Конечно, кожаное и только до середины бедра, оно было кричащим и вызывающим, но только не в ансамбле с плотными черными колготками, черными же туфлями и темно-зеленым кардиганом, прикрывающим открытые руки. Словно на похороны, а не на свидание, ей-богу. Анна нервно глотнула, надев наконец перчатки и размяв в них пальцы, чтобы они сели как вторая кожа.

***

За ужином она едва проронила несколько слов, молча съела поданные блюда до последней крошки, и вообще всем своим видом давала понять, что нервничает больше обычного. Так оно и было, и, конечно, это не укрылось от внимательных серых глаз Эрика. Когда он отпустил слуг, кроме них на его личном этаже никого не осталось. Вид на город как всегда завораживал её, но отвлечь от того, что она собиралась сделать, точнее от мук совести, не мог. Эрик взял её руку в свою и поцеловал через перчатку. – Как мне вернуть мою Анну к реальности? – только и спросил он, нежно улыбаясь. Она ответила скромной и нервной улыбкой, отводя глаза и мысленно прося прощения. – Все в порядке, просто я очень нервничаю. – А есть повод? Если это из-за Ороро, то я уже говорил тебе... – Нет, нет! – практически умоляюще запротестовала Шельма, не желая вновь поднимать эту набившую всем оскомину тему. – Эрик, я хочу тебя, хочу заняться с тобой любовью. Сейчас. Это ведь её голос так предательски дрогнул? Он встал из-за стола и приблизился к ней, подавая руку. Анна приняла её и встала вплотную, стараясь не смотреть в его красивое и мудрое лицо. – Мне казалось, что мы договорились, что пока ты не будешь готова, я не смею даже намекать на это. Что-то мне подсказывает, – его руки легли ей на талию, а дыхание обожгло шею, – что ты сама не понимаешь, о чем просишь. – Просто нервничаю, – повторила она это вранье, поскольку от волнения, казалось, сводило все тело. – Я правда очень этого хочу. Не сдерживаясь, Шельма обняла Эрика, прижимаясь лицом к его груди и слушая, как бьется его сердце. Он обнял её в ответ, и эти объятия стали для них двоих целым миром. Пусть она не могла почувствовать прикосновение его кожи к её, сейчас это казалось таким мелочным и незначительным перед чувствами, что наконец взяли верх над разумом и позволили забыть о том, что она задумала. – Пойдем, – она взяла его за руку и потянула в сторону спальни, – на веранде уже становится прохладнее, и мне хочется согреться. – Я сделаю все, чтобы тебе не было холодно, – усмехнулся в ответ Эрик. В его спальне зажегся свет, как только они вошли. Конечно, между ними уже не существовало некоторого первичного смущения, не было и преград социальных, о которых она беспокоилась раньше. Оставалось только чувство, которое Шельма пока не могла охарактеризовать, но, может, Эрик мог назвать ей его? Он осыпал её макушку поцелуями, руками нежно лаская плечи. В ответ она старалась расстегнуть пуговицы его рубашки, но в перчатках они с трудом поддавались ей. – Не стоит, – Эрик остановил её руку. – Сейчас я хочу насладиться тобой. – Все, что пожелает мой возлюбленный, – поддразнила она, позволяя ему увести себя вглубь спальни. Остановившись напротив тяжелого зеркала в полный рост, являвшегося дверью встроенного шкафа, он ненадолго покинул её, чтобы достать из прикроватной тумбочки пару тонких перчаток. – Не хочется смущать тебя, Анна, – вернувшись к ней и встав за её спиной так, чтобы они оба видели себя в зеркале, сказал он – но мне придется надеть их. – Все в порядке, – она посмотрела в глаза его отражению в зеркале. – Сейчас это необходимо. Пах свело желанной истомой, когда он прикрыл её волосами часть шеи и поцеловал в чувствительное место за ухом. Когда Эрик избавил её от кардигана и приступил к застежке платья, Анна всё же осмелилась спросить: – Что ты чувствуешь? Она видела, как его лицо вмиг посерьезнело, но затем он подарил ей полный нежности взгляд через зеркало и снова поцеловал в волосы. – Возбуждение, – под звук расстегиваемой на спине молнии пошептал Эрик. – Страсть, огонь в груди, – он снял лямки с плеч и приспустили платье так, чтобы оно само скользнуло на пол. Шельма отвлеклась на отражение, явившее им обоим её простой, без отделки, черный бюстгальтер, и прикусила губу, когда Эрик, стоящий за ней, опустился на одно колено, чтобы помочь ей избавиться от туфель и колгот. Она аккуратно вышагнула из платья, когда он продолжил: – Восхищение. Аккуратно, словно боясь, что она вот-вот испарится или убежит от него, он освободил её тонкие ступни от туфель, и перед тем, как поцеловать бедро через плотную ткань, добавил: – Нежность. Но вот и последняя деталь её брони осталась лежать у ног, и Эрик вновь поднялся и посмотрел на нее через отражение. Её глаза светились счастьем, даже сама Шельма понимала, что отдала бы все в мире, лишь бы остаться в этом тягучем мгновении навсегда. Не боясь причинить боль и не сталкиваясь с внешним миром, ждущим от нее лишь отточенной до автоматизма жестокости и профессионализма наемного убийцы, она желала лишь одного - раствориться в Эрике и стать частью его души. Он взирал на её полуобнаженное тело, бесстыдно отражаемого зеркалом, из-за её плеча и ей хотелось выжечь его взгляд на своем сердце, чтобы эти глаза, обращенные на нее, были с ней всегда, в каждый последующий момент её жизни согревая и придавая ей сил. Бюстгальтер и трусики последовали за всей остальной её одеждой на пол, и лишь когда она вновь встретила его взгляд через зеркало, сгорая от желания и податливо прижимаясь к нему всем телом, её слух словно взорвало сокровенное слово, которого они оба, казалось, не ожидали услышать. – Любовь. – Я тоже, – в груди кончился воздух, и Анна совершенно не представляла как тяжело сказать это слово впервые, поэтому выдохнула его с болью, – люблю тебя... Эрик подхватил её на руки, словно она совсем ничего не весила, и Шельма старалась не сильно прижиматься к его лицу, чтобы случайно не коснуться. Когда он положил её на кровать, она взяла его лицо в свои все еще защищенные перчатками руки, и с придыханием приблизилась на максимально безопасное для них двоих расстояние. Она хотела было снова сказать, что любит его, это не новое для нее осознание так сильно обрушилось на нее сейчас, что вместо этого по её щекам заскользили немые слезы. – Анна, – он вытер слезинки и осторожно приподнял её лицо за подбородок, – Девочка моя, что случилось? – Я счастлива, – улыбнулась она, слизывая солоноватость слез с губ. Разгоряченное его взглядом и прикосновением обнаженное тело приятно холодили свежие простыни. Анна протянула Эрика, позволяя его рукам исследовать и подготовить её тело. – Я не могу знать, будет ли тебе больно, – выдохнул он, отводя её руку от своей болезненной эрекции, – Но я сделаю все, чтобы боль была минимальной. – Боль это ничто для солдата, – улыбнулась Анна, тут же сдерживая стон, когда пальцы Эрика покинули её лоно. Он снял перчатки лишь затем, чтобы надеть презерватив, а после снова надел их. Анна грустно улыбнулась, гадая, наступит ли тот день, когда между ними не будет этих слоев ткани или тонкого каучука, если дело касается интимной жизни. Но когда Эрик аккуратно развел её ноги в стороны и устроился между ними так, чтобы её бедра касались брюк, а все случайные прикосновения кожи к коже будут сведены до терпимого для него минимума, все мысли покинули Шельму, оставляя лишь взрывы необъяснимого блаженства в груди. – Если мы коснемся друг друга, не бойся, – сказал он, прижимаясь к ней так, что она могла почувствовать его на входе в себя, – дар еще не восстановился, а мои воспоминания, что ж, ты их уже видела. Анна кивнула, и тут же откинула голову на подушки с тяжелым стоном, чувствуя как Эрик медленно входит в нее. В какой то момент он замер, останавливаемый её девственностью, чтобы затем одним резким движением толкнуться в нее сильнее. Анна не назвала бы это болью в понимании солдата Гвардии, не раз получавшего ранения намного серьезнее, но для нее эта небольшая боль стала соизмеримой с удовольствием и сладостью. Она тяжело дыша открыла глаза, встречая настороженный взгляд серых глаз. – Все хорошо, – заверила она и поправила подушку под шеей. – Ты прекрасна, – выдохнул Эрик в её волосы, постепенно начиная двигаться в ней. Ей больше не хотелось стонать, поскольку все сосредоточение ушло на понимание собственного тела, на то, как они слились воедино, оставляя её губам лишь прерывистое тяжелое дыхание, наполненное удовольствием. Эрик полностью разделял с ней этот сакральный момент, и его нежный шепот заставлял её захотеть случившегося еще сильнее. В какой то момент он остановился и выпрямился, разводя её бедра своими ладонями и снова входя в нее, и от такой небольшой смены позы Шельма не смогла сдержать спазм удовольствия, который, однако, отличался от всего того, что она чувствовала раньше. – О, да, вот так! – умоляюще и сгорая от смущения попросила она. С каждым его движением пульсация внутри становилась все сильнее, о чем она сообщила ему. Эрик, казалось, был осчастливлен, ответив, что в таком случае они смогут сделать это вместе. Он ускорился, сделав жар внутри нее невыносимым, и кульминация этого пульсирования волной накрыла её одновременно с тем, как движения Эрика стали более прерывистыми и сильными. Едва стон удовольствия сорвался с его губ, как она с силой притянула его к себе, сливаясь в жадном и наверняка ужасно болезненном поцелуе. «Прости», – смесь горечи, любви и удовольствия туманила её разум, – «Прости меня, Эрик!» Когда она прервала поцелуй, и Эрик обессиленно опустился справа от нее, Шельма осталась лежать с закрытыми глазами. Потом, когда она открыла их, в них не осталось и следа от той раболепной покорности, с которой она смотрела на него раньше. – И когда ты собирался сказать мне, что приказал Шоу уволить меня из ЩИТа? – ледяным голосом риторически спросила она. – Ты не должна была этого знать, – усталый голос справа заставил Шельму шарахнуться в сторону. Она твердо была уверена, что Эрик потерял сознание. Она получила информацию, ради которой решилась смешать этот счастливый миг её жизни с корыстью и холодным расчетом. Все беседы Эрика с Шоу по африканскому восстанию сейчас были надежно учтены ею и рассортированы по полочкам. Но вместе с ними она получила и его воспоминание о том приказе, лишающим ее звания лейтенанта. Лишающим её её места в мире. Анна вскочила с кровати, и, хотя ноги её предательски дрожали, спешно начала одеваться, стараясь не смотреть на Эрика. – Я хотел, чтобы ты осталась со мной, на Дженоше. Чтобы ты овладела даром, и мы всегда могли быть вместе. – Ты кажется забыл, – о нет, вместе с его воспоминаниями она сейчас получила и его резкую манеру, – что люди не принадлежат другим людям, пусть даже и правителям Дженоши. Попроси ты, я бы бросила службу, но делать это так, за моей спиной! – Прости, – шептал он ей в след, стараясь собрать силы для того, чтобы просто встать с кровати, но она не хотела слышать. Заливаясь слезами она выбежала из комнаты, и Эрик остался один, так и не успев сказать ей, что тот поцелуй на пике удовольствия, лишивший его сил и разрушивший их идиллию, не принес ему физической боли.