Элизиум

"Любить — значит, не требуя никаких гарантий, полностью отдаться своей любви в надежде на то, что наша любовь вызовет ответное чувство."

Э. Фромм " Искусство любить"

*flashback*       Стояло прохладное мартовское утро, погода была не то что бы морозной, скорее по-весеннему прохладной, веющей скорым теплом и пробуждением от зимней дремоты. В воздухе этим пахло. На небе серыми ватными массивами плыли облака, облепляющие собой солнце так, что оно не могло подарить свои лучи, не в силах было отдавать свое тепло. На площадке около небольшого двухэтажного болотно-зеленого кирпичного дома была компания из нескольких детей разного возраста : кому-то из них было по восемь, кому-то было около тринадцати-четырнадцати. Дети смеялись, бегали, игрались, пачкали друг другу грязью одежду: ребячились, одним словом. Все они были одеты довольно скромно: каждая вещь на них была поношена, немного потрепана, но не выглядела по- нищенски. На них не было никаких излишеств, только самое необходимое, чтобы защитить шалопаев от холода. Кучка детей то собиралась в сердце площадки, то разбегалась, словно клубок из маленьких паучков. Они развлекались, играя в придуманную кем-то из них игру. Замысел ее состоял в том, что несколько детей, трое, перекидывали над остальными небольшой мячик и, когда этот мяч касался одного из них : самого невнимательного и не юркого, то все разбегались от него в стороны. «Счастливец» становился водой, его задача состояла в том, чтобы коснуться как можно большего количества своих противников. Немного измененная версия привычных «догонялок». Поодаль от них, на деревянной косой скамейке сидел мальчик, лет восьми, и читал. Мальчик был одет ровно также, как остальные дети : на нем была серенькая дутая курточка, черные брючки, заправленные в темно-коричневые сапоги, что были на несколько размеров ему велики, вязаная шапка с плюшевым помпоном лежала рядом на скамейке. Ребенок был очень мил: темные взъерошенные волосы, отросшие на несколько сантиметров, закрывали не только лоб, но глаза, но даже с такой длиной было немного видно ушки, что чуть торчали в стороны, как у маленькой обезьянки. Черные густые брови окаймляли карие лисьи глазки, один, левый, был с двойным веком. На кончике носика парнишки была отпечатана родинка. Личико мальчика было напряженным, осмысленным, он погрузился в книжку практически носом. « Так Маленький принц приручил Лиса. И вот настал час прощанья. - Я буду плакать о тебе, - вздохнул Лис. - Ты сам виноват, - сказал Маленький принц. - Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно; ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил... - Да, конечно, - сказал Лис. - Но ты будешь плакать! - Да, конечно. - Значит, тебе от этого плохо. - Нет, - возразил Лис, - мне хорошо. Вспомни, что я говорил про золотые колосья. Он умолк. Потом прибавил: Поди взгляни еще раз на розы. Ты поймешь, что твоя роза - единственная в мире. А когда вернешься, чтобы проститься со мной, я открою тебе один секрет. Это будет мой тебе подарок.» – мальчик читал сосредоточенно, вникая в каждую букву, смысл. « И все таки интересно, как это «приручить» ? – задал он сам себе про себя вопрос. Из рассуждений его вырвали крики и заливистый смех, а еще громкий лай.       Тэхен отложил книгу и начал всматриваться в происходящее : несколько мальчиков, те что постарше, тащили за веревку небольшого размера дворняжку, которая изо всех сил старалась вырваться из душащего ошейника веревки. Животное лаяло и грызлось, старалось укусить своих захватчиков, но каждая попытка была безуспешна. Собака лапами упиралась в землю, оставляла после длинные и глубокие следы, скулила. Дети же не унимались и продолжали насильно тащить животное в центр площадки, видимо, на гильотину. Гоготали над рождением чужого отчаяния. Тэхен наблюдал за ними, старался рассмотреть несчастного, хотя в этой истории все несчастны, смотря от чего. Сквозь мельтешащие детские фигуры мальчик различил дворняжку, что временами обитала около детского дома. Это была среднего размера собака с шерстью в цвет имбирного печенья. Мордочка ее была немного вытянута с белым пятном на носу, ушки чуть согнуты. В целом она походила на бордер-колли, только хвост ее был более коротким. Самой яркой и запоминающейся деталью было то, что у собаки были яркого цвета голубые глаза, как ясное небо в морозный день. Вернее один глаз, правого у нее не было. Безымянная она временами забредала на территорию детского дома в поисках еды и, возможно, тепла с лаской. Если первое иногда она получала, то второе — никогда. Странное животное, которое не покидала надежда на то, что она обретет друга в этом месте. Сейчас же дворняжка платила за грехи, которые совершила не она, которые не могла совершить. Поначалу, дотащив собаку до центра площадки, дети столпились вокруг нее и начали пугать резкими криками, гримасами и жестикулированием. Затем начали подбирать лежащие на земле камни и поочередно бросать в животное, попутно заливаясь смехом. Собака скулила и пыталась вырваться, но на каждую ее попытку веревка становилась туже. Некоторые камни попадали настолько сильно, что по шерсти тонкими струйками стекала кровь.       Дети не злые. Обиженные и ненужные – исчадья ада. Те, что были младше, совершали это из глупости и отсутствия примеров сострадания, те, кто был старше, являлись зачинщиками. Дети вымещали на беспомощном животном свою боль, обиду и злость. Все это, рожденное от того, что не смогли принять своего абсолютного одиночества, ненужности самым родным, обиженные на само мироздание за такую несправедливость. В жестоких детских глазах читался единственный вопрос : « За что ?». Ответа ни один из них никогда не получит. Неизвестность эта взрастила в них монстров. Тэхен заметив то, что делают с невинным существом, начал искать глазами воспитателей, но, к его сожалению, их, как обычно, поблизости не наблюдалось. Мальчик судорожно начал искать вокруг себя подручные средства. Чертят нужно разогнать. — Хей, смотрите, она — циклоп ! – выкрикнул один из мальчишек, – А зачем тогда тебе один глаз ? Красиво, когда два! — Да-да, красиво, когда два! – прилетает не только камень, но и фраза. — А, давай-ка, мы тебя красивой сделаем! – ехидно добавляет юный живодер. После этого один из мальчишек начал искать на земле нечто, что могло бы удовлетворить его чудовищную затею. Обнаружив пикообразную деревяшку, он начал зловеще хихикать. — Эй, Чунён, сожми покрепче и прижми ее к земле! Я сейчас ее красивой сделаю ! – и вся толпа начала одобрительно смеяться. Бесчеловечность и жестокость заразны, детские сердца они поражают моментально.       Парнишка начал приближаться к морде собаки, что безудержно скулила и извивалась, дрыгала лапами. Острая палка в руках маленького садиста уже нависла над глазом дворняжки. Вдруг позади него послышался крик. Дети обернулись и сразу же разбежались. Глаза тех, кто держал животное стали круглыми и испуганными от увиденного: на них несся Тэхен с огромной корягой в руках. — Отпустите ее! Отпустите ! – кричал мальчишка, попутно размахивая массивной палкой,– Отпустите, иначе я буду драться! – не видя, куда машет, кричит Ким приближаясь к мучителям. Сам себя боится, но еще больше напуган тем, что хотели сделать с животным. — Ребята, это же чудила! Разбегаемся! – крикнул кто-то из кучки и все с визгом бисером рассыпались. — Чертов уродец! – бросает Чунён веревку и тоже бежит прочь от собаки, за ним скрывается и тот, что хотел лишить ее оставшегося глаза.       Тэхен, видя, что злодеятелей поблизости нет, отбросил корягу в сторону, упал на колени и принялся освобождать собаку от веревки. Животное лежало неподвижно, чуть содрогаясь, из глаза текли слезы. Напуганное донельзя существо. Мальчик судорожно трясущимися от шока руками предельно аккуратно разматывал веревку. Бережно так, старался еще больше не напугать. Наконец оковы холща спали и собака моментально подорвалась, побежала прочь. Только далеко убежать она не смогла, камнем ей сломали заднюю левую лапу. Все же, скуля, она старалась скрыться с места издевательств, но безуспешно — через пару таких попыток она свалилась от боли. — Бедняжка... Не бойся, – Тэхен медленно поднялся с колен и также медленно начал подходить к дворняжке, – Не бойся, я помочь хочу. – мальчик приблизился к ней на расстояние трех шагов и протянул руку, чтобы она ее обнюхала. Этот жест животное не оценило и попыталось укусить. Тэхен же, одернув руку, продолжил смиренно сидеть около собаки и следить за тем, чтобы обидчики не вернулись. Через пятнадцать минут молчаливого и статичного ожидания собака, к удивлению мальчика, позволила взять себя на руки. Тэхен и представить не мог, что Саран, так с ходу он назвал ее, окажется настолько тяжелой. Мальчик был худощав и невысок, казалось, что собака чуть ли не с него размером. Несмотря на это, он старался нести ее очень аккуратно, свести к минимуму страдания животного. Маленький Ким направился за пределы площадки детского дома, в место, о котором никто, кроме него и Дуба, не знал.       За детским домом располагалась заброшенная стройка. Каждый детдомовский воспитанник не раз бывал там, но только Ким и Дуб знали укромный уголок в глубине, который был недоступен и скрыт от глаз чужаков. Именно в это место сейчас направлялся маленький герой. На его руках собака вела себя спокойно, практически не скулила. Мальчика это очень радовало. Пройдя через массив балок и строительного мусора, Тэхен очутился на крошечном пустыре, вернее сказать, месте, расчищенном от мусора. Посередине этого пустыря располагался шалаш, смастеренный из фанеры, — убежище Дуба и Тэ. Мальчик вошел внутрь и сразу же положил животное на лежбище, коим служил дырявый матрац. Саран продолжала поскуливать от не угасающей боли. — Потерпи чуть-чуть, я что-нибудь придумаю. – мальчик очень хотел облегчить страдания нового друга, но совершенно не знал, как. Все, что пришло ему в голову — дать несчастной воды. Тэхен пошел за шалаш, где располагалась небольшая пластмассовая бочка, в которую во время дождя собиралась вода. Тэ взял фляжку, лежащую около нее, зачерпнул ею воды и уже через минуту был рядом с Саран. Дворняжка пила очень медленно, жмурясь. Маленький Ким наблюдал за ней обеспокоенно. Вдруг мальчик начал хлопать себя по карманам штанишек в поисках чего-то. В левом кармане лежал его полдник — небольшой пирожок с курицей, предназначенный теперь не ему. Он аккуратно положил его около собаки, что опустила мордочку на передние лапы. Видимо, животное, измотанное стрессом и болью, решило сбежать в сон.       Тэхен осторожно погладил собаку по голове, параллельно осматривая ее раны и перелом. Саран необходима была помощь, а кроме него помочь ей некому. В голове парнишки созрела довольно абсурдная, но по-детски искренняя идея, как достать для Саран бинт и средство для обработки ран. Покинув шалаш, Тэхен подобрал разбитую бутылку, что валялась, как и всякий мусор. Мальчик закатал штанину на правой ноге и без промедления прошелся острым концом бутылки по голени. Не рассчитав силы, он вонзил осколок слишком глубоко, что доставило более неприятные ощущения, чем он ожидал, на что начал шипеть. Пускай будут ругать за неосторожность, в Тэхене рвется желание помочь дворняжке, которая пострадала из-за озлобленных на судьбу детей. Мальчик чувствовал некую причастность к этому. Здесь сыграла не только его врожденная и сохраненная доброта, отзывчивость. По ноге крупными алыми каплями стекала кровь, оставляя за собой яркие дорожки. Мальчик шел, корча лицо от противной боли, что доставлял порез. Наконец он вышел к детской площадке, на которой, как ни в чем не бывало, игрались обидчики Саран. Вся шайка бросила на Тэхена неодобрительный взгляд. Маленький Ким вмиг превратился в маленького волчонка, хотел огрызнуться, наброситься, а может и подраться. Внезапно кто-то дернул его за плечо, мальчик обернулся. — Эй, чертенок, что случилось? – знакомый ломаный корейский ломающимся голосом, но полным беспокойства. — Дуб... Все хорошо. Я... Я упал просто и… и порезался. — Врешь! Все врешь! Тебе эти упыри это сделали? – кивает на порез,– Тэ, ты только скажи, я им всем задам! Я же твой брат, помнишь? – хватает друга за худенькие плечи парнишка и смотрит прямо в черные пуговичные омуты. — Дуб, успокойся, я правда упал. Потом все расскажу. – переходит на шепот маленький Ким. – Мне нужна твоя помощь. Помоги стащить из медпункта бинт и штуку для обработки ран, которая не щиплет. – оглядывается по сторонам, чтобы исключить «лишние уши». — Что?! Зачем? – тут же одернутый Кимом сбавляет мальчик,– Зачем, Тэ? Тебе там все обработают... — Я же сказал, что мне нужно...– делает акцент на последнем слове Тэхен. — Ох...ладно. Пошли тогда... — Угу...– прихрамывая, обгоняя друга, бросает мальчик.       И оба направляются внутрь здания, которое вынуждены называть домом. Внутрь здания, которое они никогда не смогут считать домом. В медпункте пахнет приятно. Тэхену всегда нравился запах чистоты и лекарств, опрятности. Мальчик видел в этом некую красоту. Борису же напротив было дискомфортно от этой атмосферы. К счастью мальчишек медсестры не было на месте, а, значит, их афера близка к успеху. — Бо, давай скорее, пока ее нет ! – тут же радостно выпаливает Тэ, усаживаясь на кушетку. — Ага, легко тебе говорить... Ты хоть знаешь, где искать то? Тут столько этих баночек... – ищет мальчишка среди множества лекарств нужное. — Дуб! Быстрее! — Да, понял-понял...О, я бинт нашел...– хватает сразу три Борис и пихает в правый карман куртки. — Так, а что вы это тут делаете? – мелодичный женский голос окатывает холодной мальчишек. — Мы...– вздыхает,– Я... Я ногу порезал и...Мы решили сами рану обработать...Вас не было...Больно очень. – театрально корчит лицо Тэхен и указывает на свой порез. Борис на эту сценку только ухмыляется и отходит чуть дальше от стеллажа с медикаментами. — Бедный мальчик! Сейчас-сейчас я все сделаю ! – щебеча, подбегает к Тэхену медсестра. — Можно чтобы не щиплело? Пожалуйста ? – жалобно смотрит и тянет слова . — Конечно. Вот этим обработаем и все хорошо будет. – указывает девушка на полку с одинаковыми прозрачными бутыльками. — Спасибо большое! – и смотрит на Дуба, кивая в сторону полки, к которой подошла медсестра. — А друг твой здесь зачем? – искренне интересуется, обильно поливая порез антисептиком. — Одному страшно... Вдруг вы мне ногу отрежете...– дует губки-сердечко мальчик. — Нет, до такого точно не дойдет. – смеется девушка.       Пока медсестра обрабатывала и перевязывала пострадавшую ногу один из «злоумышленников» стащил две бутылочки заветного «того, что не щиплет» и спрятал в карман куртки, теперь уже левый. — Ну...я это... Тэ, я тебя на улице жду...До свидания ! – и выбегает Борис. — Хорошо...Ай! – возмущается Ким, когда медсестра слишком туго начала бинтовать порез. — Потерпи чуточку, я сейчас закончу. — Только и остается, что терпеть. – одаривает поникшим взглядом.       И оба замолкают. Тэхен молчит просто потому что, а девушка от неподдельного шока. Крайне редко услышишь от ребенка такие осмысленные и глубокие слова. Верно, все, что остается — это терпеть. Поблагодарив и попрощавшись, Тэхен, прихрамывая, покинул медицинский кабинет и пошел в сторону выхода. На улице темнело, поэтому большинство из воспитанников уже разошлись по комнатам. На площадке бродило несколько человек, Борис неподвижно стоял и держал в руках небольшой пакетик, наполненный разного рода объедками. — Долго же ты... Собака там подохла, наверное... — Что?! Нет! Как ты можешь так говорить!? – моментально дает реакцию малыш. — Значит правда... Тэ, опять ты за свое...– мученически тянет Борис,– Говорил же, что нам лишний рот ни к чему... — Да, но... Видел бы ты, что они с ней делали... — Знаю я. Слышал. — Я не мог по-другому. — И это я тоже знаю.– вздохнув, отвечает. – Ну что, делать нечего, пошли. Ты ее к нам в шалаш приволок? — Ага. Ты бы видел Саран! – оживляется,– Она такая красивая, а глазки, глазки, как небушко... – и пальчиком вверх показывает, забыв, что у Саран глаз всего один; резко дергает Бориса за рукав и вскрикивает,– Книжка! Я ж ее на скамейке оставил! – и бежит в сторону. — Саран? Чт...– не успевает среагировать Дуб, явно шокированный такой энергией раненного товарища.       Мальчик подбегает к оставленным вещам на скамейке. Благо никому не было дела до книжки и шапки, оставленных Кимом. Уродство заразно, а Тэхен для всех был именно таким, так что его вещи, если и трогали, то всегда не оставляли ничего, а самого мальчика изрядно колотили за то, что другой, за то, что уродливый. Тэхен безусловно обрадовался тому, что его вещи были целы. Он схватил книжку в руки и натянул шапку так, что волосы его торчали в разные стороны, лезли в глаза, а уши были оттопырены. В таком виде он помчался обратно к названному брату. — Тэхен... Сколько раз я тебе говорил, что нужно надевать шапку правильно! – не сдерживая умиления, «бранит» старший, попутно поправляя шапку на младшем. — Бо, не до шапки сейчас! Саран нужна помощь! — Все. Идем-идем. Так они доходят до шалаша. Внутри их встретила лаем собака, вернее, встретила она только Тэхена. Увидев Бориса, Саран начала скалиться и грызться. Если Тэхен заслужил ее доверия, то Борис — нет. — Эй-эй... Я вообще-то тоже тебя спасать пришел! Еды тебе достал, неблагодарная! – и поднял пакет, наполненный объедками. — Бо, она тебя боится. – не отворачиваясь от собаки, говорит мальчик, – Ну-ну, тише, девочка. – Саран облизывала руки Тэхена, пока он гладил ее мордочку, – Дуб, принеси, пожалуйста, какую-нибудь палку, ей нужно ногу привязать. – продолжая гладить собаку, обращается Тэ. — Эй, вообще-то я старше. – горделиво заявил Дуб, вспомнивший разницу в пять лет. — Да пожалуйста, – ехидно бросает Тэ, кивая в сторону собаки, что в момент оскалилась. — Ладно-ладно. – согласился Борис, выкладывая бинты и антисептик рядом с Тэхеном. – Так уж и быть, помогу тебе, чертенок! – и уходит из шалаша. — Он не такой уж и плохой, Саран. Просто вредный.– оправдывает друга мальчик,– Сейчас будет немного неприятно, но ты потерпи, ладно? – и смотри своими черными бусинками в собачьи, что в ответ с предельным доверием.       К удивлению Кима, обработка ран дворняжки прошла относительно спокойно, исключая пару укусов во время обработки сломанной лапы. Вскоре вернулся Борис с двумя небольшими палками. Мальчики долго старались привязать сломанную лапу, как итог — привязанная к палке лапа Саран и искусанные в кровь руки Бориса, Тэхена она старалась кусать меньше. После Тэхен накормил собаку тем, что достал для нее Борис. Саран без опаски принимала заботу маленького Кима, хотя пострадала от похожих детей. Животные умеют чувствовать то, что не в силах уловить люди. Вся процедура заняла около двух часов, на улице стемнело. Борис начал заметно беспокоиться. Не то что бы их спохватились, скорее обрадовались их потере, но идея сна в шалаше на голой земле его не радовала. Тэхен ведь ни за что не позволит выгнать Саран с матраца. — Тэ, нам пора. – потревожил спокойную тишину старший. — Да, Бо, иди без меня, я позже вернусь. Хочу еще чуть-чуть побыть с Саран. — Тэ, могут начать беспокоиться. – более настойчивым тоном призывает Борис. — Врать — не хорошо.– продолжая гладить собаку, что лежала мордочкой на его коленях, возразил Ким. — Как хочешь, – пожал плечами старший, – я тебя отмазывать не буду! – надул губы Борис в знак недовольства. — Хорошо. Я скоро приду. Оставь окно открытым только. — Конечно.– и вышел из их убежища.       Тэхен остался с Саран. В шалаше было очень темно, поэтому маленький Ким достал из кармана фонарик размером с его ладошку. Фонарик этот был нужен для чтения по ночам. Мальчик включил тусклый теплый свет. — Так, Саран, давай, я тебе почитаю.– устроившись поудобнее обратился к другу Тэ, взяв в руки книгу,– Так... на чем это я остановился...– листает маленькими пальчиками книжку и скачет взглядом со строчки на строчку, – А, вот ! – поиск увенчался успехом.       Так они и сидели: маленький Ким читал Саран про приключения Маленького Принца, а она виляла хвостом и утыкалась мордочкой в его руку, которую ловила, пока он чесал ее за ухом. Тэхен словил в темноте взгляд собаки, в котором, словно в книге, читалось так много, так много человеческого: благодарность, доверие, верность... В ее взгляде Тэхен увидел безоговорочную преданность, почувствовал любовь. Любовь такую чистую и искреннюю, взявшуюся из ниоткуда и ни из чего. Не зря он назвал ее Саран. То, чего ему не хватало с рождения, само с уст слетело и стало именем для дворняжки. Тэхен отчетливо понимал, что Саран его любит, своей собачьей, но любовью. А собака любит через преданность и верность. Всю жизнь так любит. Удивительное животное. С самого рождения готовое безусловно доверять человеку, как бы не бил, не калечил, не оставлял, не предавал. Всегда одно — сидеть и ждать своего человека и верить, что он придет, заберет, подарит любовь, погладит за ухом, примет обратно, никогда больше не покинет. Потому что собака любит верностью и преданностью.       Картина: на ветхом дырявом матраце спит мальчик, лет восьми, рядом с ним посыпает одноглазая собака с перебинтованной задней левой лапой. Мальчик держит в руках светящий теплым огоньком фонарик, свет которого падает на открытую книжку, на странице которой: « Люди забыли эту истину, - сказал Лис, - но ты не забывай: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил.» ***       Верность другому — поразительное свойство живых существ. Быть верным — непреложно находиться с тем кому верен, абсолютно и всеобъемлюще ему доверять. Возвращаться к нему сквозь дебри боли и страдания, которые он доставляет. Преданный потому что. От слова преданность. Слепо вверять ему свою слабость, уязвимость, не ожидая подлости. Потому что веришь. Потому что верен. Потому что считаешь, что это верно. Уже не замечаешь, как тонешь, как погибаешь от этой преданности, но все равно рядом, все равно верный. Не смотря ни на что бежишь обратно. Верность ведь предельная форма доверия, а доверие — форма любви. Всему любовь причина. ***       Тэхен задумчиво смотрит сквозь. Сквозь капли на стекле фантома, сквозь мазки машин, сквозь свет рубежного ночи-утра Сеула, сквозь воспоминание из такого далекого детства. Тэхен увидел в глазах человека то, что видел когда-то в глазах существа, которое ему безусловно было верно и доверяло, которое его любило просто за его существование. Тэхен в глазах Чимина увидел верность, Тэхен в глазах Чимина различил любовь. Тэхен нашел в глазах Чимина то, что обнаружил в Саран: та же безусловность, то же благоговение, та же благодарность, та же преданность, та же теплота, та же искренность, та же чистота, та же любовь. Еще грусть, истощенность, боль, страдание и надежда. Удивительно, как такой коктейль способна уместить в себе человеческая душа, заточенная в телесную оболочку. На лице Создателя появляется усмешка. Прошлое, как оказалось, в тайне от него благополучно функционировало, питание получало. Живее всех живых оказалось. Прошлое, которое он надеялся похоронить четыре года назад. Неподдельный интерес вызывающее у Настоящего, что скалится, что готово разорвать и челюстями-жерновами перемолоть в труху. Тэхен сейчас в облаках, он не здесь. Он вынужденно переносится сознанием скачкообразно то на шабаш, то во времена, когда он верил в фей и гоблинов, в белых мишек, что зажигают звездочки, в добро и свет, в людей. Невольно всплыл образ дворняжки, которую всем детским сердцем полюбил, которой изо дня в день отдавал большую часть своей еды, с которой играл днями напролет, которой читал книжки, которой чесал за ухом и гладил по жесткой шерсти. В глазах которой отражался, в глазах которой была верность и любовь. Образ дворняжки, которую собственноручно, ослепленный слезами, хоронил недалеко от шалаша.       Саран разделила с Тэхеном всего год своего собачьего пути. И дело даже не в том, что из-за перелома она вынуждена была хромать, не в том, что получила раны, которые благодаря заботе Тэхена и Бориса затянулись. Дело в обиженных на судьбу детях, сердца которых поразили жестокость и бесчеловечность, которым необходим был выход. Они и вышли. Воля предателя-случая и стечение обстоятельств : толпа злых детей и отсутствие рядом Тэхена, который пытался стащить из столовой мясную котлету для Саран. Жестокий итог: до смерти замученная дворняжка и убитый потерей ребенок. Судьба играет грязно, никогда честно и справедливо. Спустя годы он научился играть по ее правилам, Тэхен принял условия ее игры. Благодаря этой игре он усвоил одну вещь: либо ты используешь, либо тебя, либо владеешь ты, либо владеют тобой. Тэхен научился владеть. Тэхен научился пользовать. Тэхен не научился отдавать. Тэхен не научился беречь. Чудовищные метаморфозы души и человеческой сути. Но ведь в сказке, как положено, должно быть чудовище? Свою сказку Ким построил на могиле Тэхена, верившего в сакральный смысл движения планет и глубину чувств, в справедливость судьбы. Ким Тэхёна из Тэгу сожрало чудовище — Создатель Элизиума из Сеула. Нынешний он пытался разузнать у себя же, зачем дал знать о себе, зачем пришел к Чимину, зачем дал шанс на встречу. Так много «зачем» и не одного «потому что». Потому что в пустоте ответов нет, в ней только вопрос глухим эхом теряется. Фитиль души зажгли, но света от нее не возникло. Там был лишь звериный интерес, сжирающий все, что попадало в предел его досягаемости. Все дико, все вне зоны контроля. Создателю такое зудящее и едкое оно покоя не дает уже полтора месяца. *** «1.12.21

Ты ко мне пришел, Тэхен

Я до сих пор в это не верю, не осознаю. Ты реальный. Ты здесь.

Ты даже представить себе не можешь, насколько я счастлив, словно крылья мне подарил.

Летать хочется

Если ты спросишь, за что я полюбил тебя, моё сердце не даст ответа. Всё, что оно знает, это то, что находится не в моей власти. Оно находится в твоих руках.

Я так долго ждал этого.

Мне столько хочется узнать, столько рассказать.

Я сегодня глаз не мог сомкнуть.

Все думал о тебе.

Это не новость, я каждый день о тебе думаю, но сегодня как-то по-особенному вышло."

      Душой тут не скривишь, он действительно не спал всю ночь. После встречи мысли не то что в ком, они в месиво превратились и через слуховые проходы готовы были выходить бесформенной жижей. Собрать в кучу — зря тратить время. Чимин всю ночь покорно с этим месивом в голове пробыл, ковыряться не стал, знал, что все сформируется, когда его пара нижних дотащит до Тэхена. Парнишка ног не чувствует, он вообще не в теле, за ниточки невидимые привязан в этому миру, где-то на медиане пространства завис и болтается, не сопротивляется и не старается вернуться. Ощущение, будто кандалы с него сняли, будто вдребезги они разбились, стоило Тэхену явиться. Пака эти крылья такого воздушного, невесомого и облачного по квартире из угла в угол носят, средством передвижения служат. Чимин все это время думал, думал о том, что скажет, что ему может ответить Тэхен. Думал стоит ли сразу Тэхену признаться или стоит повременить. Теперь Ким в зоне досягаемости, а это значит... Ничего это не значит. Вернее, для не влюбленного человека ничего не значит. Для влюбленного — океан Атлантический брасом переплыть.       Расстояние — удивительная величина, оно может, несмотря на мили, сближать, может, несмотря на разделяющие сантиметры, заставлять чувствовать пропасть. Чимин всю оставшуюся ночь глаз не смог сомкнуть. Много о чем думал, о ком. В памяти Пака броским отпечатком Тэхен, который интересовался космосом, а Чимин знал, что космос — это Тэхен. Только вот космос этот за четыре года превратился в черную дыру. Чимин об этом не знал, он об этом даже не брался думать. В голове возникали отчетливыми, красочными сюжетами воспоминания: порог юнгиевой квартиры, голубые волосы, миллион улыбок конкретного человека таких согревающих и нежных; родинка на кончике носа и куча браслетов на запястьях; разговор о чем-то далеком, таком непонятном, немного абсурдном; тема любви, поцелуй; лотос и «навсегда в моих жилах»; «кто мало верит, тот мало и любит» постулатом на ближайшие годы; озера из слез, впитываемые подушкой; отчаяние, подтолкнувшее к лезвию в руках; алые каньоны на запястьях; отборная брань кричащих Хосока и Юнги, карета скорой; жажда до истощения быть с ним; свитер Хосока и долгие ночи наедине; долгие молчаливые ночи в одиночестве; белые горсти успокоительных; плечо Хосока, его теплые и родные объятия, просьбы забыть; наглая ложь в ответ на доброту и искренность; громкие рыдания и рука, заточенная в замке рук Хосока.       Хосок... Чимин в последнее время как-то аннулировал его наличие в своей жизни. Перематывая пленку в голове, он намеренно заблюрил образ лучшего друга, который так не по-дружески его любит. Только вот Хосок пестрое, как не замыливай. Больше не актуально общество Хосока, больше не... Парню и вправду кажется, будто Чон лишний, всегда был лишним, делал лишнее, все лишнее: был рядом, спасал, подбадривал, заботился, был хорошим и добрым, был настоящим. С ним Чимин продолжал функционировать, продолжал жить. Благодаря Хосоку он заново учился чувствовать, заново пробовал не страдать, ребячиться, пробовал не вспоминать Тэхена. Получалось ли? Мимолетно. Получилось ли? Отрицательно.       Чимин такого не заслужил, не заслужил Хосока рядом, не заслужил роль его палача. Хосок тоже не заслужил быть лишенным сердца. Хосок не заслужил приговора "Чимин", он был абсолютно глухим в момент его оглашения. Он не заслужил того, что Чимин его никогда и ни при каких обстоятельствах не полюбит. Чон заслужил большего, чем Чимин. Чон заслужил открыто, неподдельно, сердечно, по-настоящему, возвышенно и правдиво. По-живому. Не кукольно, а с плотью и кровью, тепло и искренне, душа в душу, душой в душу.       Чимин знает, что у него есть большее, чем любовь Хосока. У Чимина есть Тэхен. Чимину его достаточно. Ему больше ни в чем и ни в ком нет необходимости . Вот такая вот ирония, судьба слепо раздает награды и слепо приговаривает к казни. Вина делает уколы несвоевременно. Делает, когда думаешь, что отболело, что смирился. Она тебе напоминает. Заставляет удостовериться в том, что на отшибе морали, в том, что пакость в душе обитает, в том, что все светлое, что существует в данности непременно тебя стороной обойдет. Заслужил потому что. В этом едком, поганом, вязком и колющем чувстве плывут дни. Самоедство — любимое хобби Чимина.       Время тягучая патока — шесть тридцать; сегодня любимый Вивальди на мелодии будильника, который не нужен. Чимин подходит к тумбочке и отключает сигнал. Ему не хочется идти в университет. Снова наблюдать приевшиеся физиономии, выполнять отточенную донельзя хореографию, улыбаться тем, кого бы по-хорошему послать. А ещё Хосок, в глаза которому взглянуть равно на гильотину пойти, слово сказать – горсть гвоздей проглотить. Самое тяжелое – Хосока сегодня в университете наблюдать, хоть классы практики разные. Состояние невнятное, двоякое: вроде и ноги к полу прикованы, вроде и лететь хочется к нему. Чимин в обыкновении хочет груз мыслей сбросить на волю случая. "Как повезёт" – проносится в голове. Воля Чимина — бросить все и умчаться в Элизиум, в Пантеон, к Тэхену. Воля обязательств – исправно посещать университет. Потому что маме обещал, потому что тогда до крайности никчемным будет. Волей не волей он поволок себя в ванную комнату. Необходимо надеть маску «достойный вид», скрыть следы отсутствия сна. За плотной пеленой грусти и усталости проглядывается шифоновая радость. Чимин сейчас равно Каспер с таким же призрачным счастьем в глазницах. На завтрак обычно горький кофе с молоком, обычно и сегодня. Отпив сразу половину, Чимин направился в спальню, к шкафу с вещами. Сегодня — особенный день, сегодня —отправная точка побега от ретроспективы. Он решил в ретроспективу облачиться: радужный свитер, светлые рваные джинсы, любимые красные конверсы преданно ожидают у выхода. Все как тогда, как четыре осени назад. Как тогда ли?       Пак бросает одежду на кровать, которую решил не заправлять. Глазами он ловит свое отражение в зеркале, на своем отражении клеймо. «Навсегда в моих жилах» — родилось так спонтанно, но так подходяще правильно. Тэхен несомненно навсегда в его жилах, черная краска в коже над сердцем тому подтверждение, а тату-мастер тому свидетель. Узнал ли об этом Тэхен?       Чимин клеймил себя сам, а любовь его клеймила там, где никто не увидит. Чимин в зеркале давно не видит себя, он уже и забыл, каким он был, какой он есть. Все, что он сейчас видит, — анорексично худого парня, костями которого можно на барабанах партии исполнять; с несвойственной бледностью, впалыми щеками и необъятными синяками под глазами; практически неразличимыми розоватыми рубцами на запястьях. У него тоже появились браслеты. Через отражение ловит глаза, которые выедала годами боль, написавшая новый рисунок на радужке. Никуда ее не деть. Только Тэхеном сможет она развеяться, только он сможет ее искоренить, только он сможет его вылечить. Чимин в это искренне и непоколебимо верит. Любит потому что. А кто мало верит, тот мало и любит?       Парень болен: у него психическая и физическая зависимость. Чимину мама говорила, что с зависимостями нужно бороться. Но как бороться, если зависимость — человек? Как отказаться от того, что хлеще любой наркоты кроет, сильнее элитного алкоголя дурманит? Чимин не знает, никто не знает. Он бы продал все, лишь бы закодировали, напичкали таблетками, истыкали вены иглами от систем, живого места от уколов не оставили, закрыли в лечебнице на полжизни — лишь бы научили отказаться от того, чья первая буква имени нитками вышита на сердце, а рядом кровью ''люблю''. Чимин собирается с мыслями, натягивает на себя одежду, зачесывает отросшие розовые волосы. Мысли снова роятся. Его обуевает тревога, в голове голос Хосока и фраза : «Это не Тэхен больше.». Пак снова умножает на ноль фантомное присутствие Хосока. Сомнения — последнее, чем только могло обременить Чимина, вернее, чем еще могло обременить. Затуманенный попытками разогнать ненужные мысли он доходит до коридора, маятником из стороны в сторону ходит. Благо собранный со вчера рюкзак не доставляет хлопот, за это он мысленно благодарит себя. Пак поворачивает замок, толкает дверь, но она не поддается. Ей что-то мешает. Вернее кто-то. ***       Хосок не ушел. Получил в сердце дротик, но не ушел. Замуровал свою вопящую гордость и самолюбие в саркофаг и остался. Хозяин цепи его за дверью живет, а Чон — верный пес, который любит. Любит по-простому, без возвышенных слов, красивых поступков, роскоши и лоска. Хосок любит медью, что золото красное. Хосок любит так, как чувствует, любит с трепетом и бережно, оберегая. Не душит своими чувствами, дозированно проявляет, из тени, украдкой. Он эту любовь лелеет, баюкает, ласкает, словно птенца беспомощного в руки берет и не дышит вовсе рядом. Благословенна она для него. Как бы больно не было. А больно синонимично всегда практически. Сам себя бетонирует из раза в раз, сам себе твердит одно и то же, как бы грузно не было, себя сдерживает. Позволяет себе рядом находиться, воздух разделять, время проводить. Пускай после всегда за занавесом ожидает едкая эссенция из непринятия обстоятельств. Просто позволяет себе в этом сгорать, тлеть, но согревать того, кто настрадался, кто продолжает в страдании тонуть четыре осени подряд. Судьба играет грязно, никогда честно и справедливо, в его истории точно.       Хосок — человеческая версия солнца для единственного в своем роде ангела. Ангела, чьи волосы пахнут свежими яблоками, а сам он — яркой мятой; ангела, чья привычка отдавать последнее и не уметь обижаться дольше пяти минут; ангела, который печет невообразимо вкусные лимонные кексы на каждый хосоков день рождения; ангела, который спит в обнимку с подушкой, высунув одну пятку из под одеяла. Ангела с самыми добрыми глазами, свет которых гаснет уже четыре года. Чона питоном оплетает, сжимает, не дает дышать эта мука: видеть как твой любимый увядает из-за фантомной любви, когда ты живой настоящий рядом стоишь, плечо свое подставляешь, боль эту напополам потребляешь, такую горькую, соленую, вяжущую, все существо отравляющее. Слезки эти алмазные на себе собираешь, сердцем впитываешь. И хотел бы предложить, как ромашку полевую, подарить. Просто так, ни к чему не обязывая, не требуя, не прося, не ожидая. Любовь свою. Лёгкость дарить хотел. Только самому эта лёгкость, что пятьдесят килограмм на обе ноги и сто на спину. Тянет, тянет на дно такая лёгкость. Подняться не даёт, давит, в лепешку превращает, размазывает, вмянает в грунт. Хосоку грузно каждый день, грузно вне зависимости от времени суток, сезона года. Он на своих плечах вынужден выносить страдание любимого четыре года подряд, свое же давно перестал выносить. Расправит ли Атлант когда-то плечи?* Хосок горит, горит неподдельно, сердечно, по-настоящему, возвышенно и правдиво. По-живому. Не кукольно, а с плотью и кровью, тепло и искренне. Хосок любит непорочно, еле касаясь края, душой. Так чутко и с замиранием до единой клеточки, в самую сердцевину. Так, как любит Хосок, давно никто не любил. Чон всю ночь глаз не сомкнул. Он все катал мысли о том, что дальше с ними будет, как ему теперь Чимина из этой пучины доставать. Черт бы побрал эту вашу любовь. Чона без его ведома клеймили, своим сделали. Он во время объявления приговора «Чимин» абсолютно глухим был.       Любовью клеймят, там, где глаз не видит. Клеймо это жжется и болит, свербит. На внутренней стенке сердца красуется, зудом отдаёт, по венам расползается, отравляет и душит. Марионеткой делает, безмозглым болванчиком. А ты и рад, с щенячьим восторгом одним лишь взглядом в свою сторону упиваешься, дышишь одной мыслью о мнимой взаимности. Одним лишь человеком восторгаешься, очаровываешься, весь кислород им заменяешь.       Чон знает каково это, так чувствовать. Поэтому то и хочет избавить Пака, помочь желает, спасти. Чимину бы антидот ввести внутривенно капельно, промыть каждую клетку от этого яда. А он не хочет. В мучениях, конвульсиях погибать готов. Любит он любовную агонию, муки, что дарит ему своей отравой. Хосок понимает, он любит и уважает, осознает, что не сможет Чимина излечить, хотя пытается. Слепо, самозабвенно в этих попытках погибает. Чимину все без толку. Система защиты у Пака несостоятельна. Вирус любви попал в него без преград, он теперь ему даже сопротивляться не может. То, что окрылять должно, инвалидом сделало, калекой. Эта любовь была для него костылями при здоровых ногах. Он без них не мог ходить. Забыл, что умел когда-то. Чон за время раздумий признал, что собственник и эгоист. Он осознал, что без Чимина просто иссохнет и погибнет, словно ромашка под палящим африканским солнцем. Хосок никогда не ревновал Чимина, когда последний был в отношениях, Чон закипал от ревности, когда с зефирных губ слетало «Тэхен». Чон знал Тэхена, никогда его не зная, благодаря Чимину. Тысячей вольт по телу прошлось осознание, что сегодня он его встретил. Того, кто своим существованием наживую полосовал хрупкое сердечко, того, кто забрал тепло из чиминовых глаз, того, кто выменял его радость на боль и страдание. Хосок и Чимин — два слога, пять букв и оба страдают «люблю».       Такая чудовищная забава: раб в рабстве другого раба. Судьба явно любит потешаться над людскими сердцами, которые по структуре – хрусталь. Хосок чувствует, что сзади толкают дверь, немного отодвигается в сторону и встает. Обессиленный он затягивает натуго себя, чтобы не сорваться, чтобы не совершить ошибки. Чимин выходил из квартиры. Глухой звук автоматического замка над тишиной между ними. — Доброе утро, Чи-Чи. – сразу пытается подложить под игольчатый разговор подушку, чтобы менее болезненным оказался. — Что ты здесь делаешь? – ни грамма доброжелательности, – Ты что всю ночь здесь пробыл? – устало интересуется. — Что-то вроде этого... Послушай, Чимин, Я... — Я не хочу тебя слушать, Хосок. – обрывает, – Уйди. Пожалуйста. – продолжает избегать встречи глаза в глаза, пятится. — Чимин, ты не понимаешь...– в упор смотрит. — Я все прекрасно понимаю, Хосок! – срывается на крик, не выдерживает, стрелой прямо в глаза бросается, – Или ты думаешь, что я все эти годы был слепым, глухим и немым? Я знаю, Хосок. Я все это время замечал, ощущал, видел и понимал! Слепым из нас двоих был только ты! Ты никогда не был мне нужен! Ты всегда мне мешал, всегда навязывался! Ты душил меня своей надеждой, ожиданием взаимности! – выпаливает, пока ошейник из горечи не начинает душить и лишать кислорода.       В то время как надежда долгие годы душила Хосока. — Тогда теперь ты это услышишь! Да, Чимин, да! Я все эти годы тебя любил! Любил, понимаешь? – столько сублимированной боли, что в каждом слове на языке ощущается, – По-настоящему любил! Живым сердцем, рядом с тобой был! А что твой Тэхен, а? Что этот ублюдок для тебя сделал? Может это он тебя утешал? Заботился? – яд в словах, а в глазах неподдельный ужас, от себя самого, – Может это он тебя с того света доставал? Может это он тебе руки бинтовал после того, как тебе порезы зашили? – хватает за запястье,– А ? Скажи, Чимин, скажи! – на слои распадается, хватает Пака за плечи и сжимает. — Заткнись! – замахивается и одаряет пощечиной, которая пунцовая точка.       Хосок ничего не отвечает, лишь моментально реагирует... Губами прикасается к чиминовым, целует. Так больно и солено, так отчаянно и мучительно, секундно. Чимин вырывается. Толкает Чона в грудь и молнией проносится через лестничные пролеты. Чимин поставил пунцовую точку, Хосок ее продолжил в многоточие. Чон сейчас разбитый, непонимающий, обнаженный. Сам не осознал как выпалил то, что под замком держал. Чон сейчас трещинами пошел, по швам разлезаться начал. Сейчас он не справится, груз этот моментально тонной обвалился.       Атлант расправил плечи и все в момент рухнуло.       Хосок стекает по стене желейным, без лица, без эмоций. Внутри дамбу прорвало и Чон сейчас в себе же тонет. Рука безвольно тянется к телефону, что в переднем кармане джинс, пальцы набирают зазубренный номер, «Юнги-хен» на экране, второе четное гудков и голос, что сейчас спасительная шлюпка: — Хен...– протяжный хриплый вой, слезы выходящие из души душащей волной. Юнги на другом конце провода услышал этот треск. Хосок сломался.       Боль выдавила изнутри стекла, осколками во вне так, что обнимая, они впивались в того, кто хотел тепла, вместо которого – увечья.       Действительность — вот, что губит мечтателя. Мечтатель каждой клеткой отдается той сказке, которую сам себе создал, в которую готов бесконечно верить, которая его прогрессивно ослепляет. Самая распространенная — про принцессу и принца, про чудовище, которое мешает их любви расцвести.       Сказки... Такие красивые, радужные, пастельные и чарующие, обнадеживающие... А ведь они скрывают страшную правду: принцесса ждёт принца, чтобы он ее спас не просто от чудовища. Принц спасает принцессу от чудовища, которого она когда-то любила. Принцесса ждёт, что принц поможет ей разлюбить это чудовище. В основном получается. Чудовище без любви чахнет и погибает. А принцесса, окрыленная новым чувством, забывает о когда-то дорогом чудовище. В этой сказке случилось иначе. Принц пришёл, а принцесса к нему не вышла из башни. Потому что не нужно ей помогать, принцесса будет любить свое чудовище до самой смерти. Принцесса клятву на крови дала и душой поклялась. В чудовище разглядела принца. А принца того, чудовище сожрало, даже костей не оставило, лицо только сохранило, именем его обозвалось, привычки переняло. ***       Чимин в беспамятстве проплыл весь учебный день: словил несколько замечаний за невнимательность, чуть не уронил партнершу во время дуэта, оттоптал всем ноги, танцевал, словно не на своих двух, а на ходулях, потерянным был, не в себе, вообще не в этом пространстве, вне времени будто. Чимин до сюжета с Хосоком не в реакции был, Хосок катализатором послужил, запустил. Пак бы и рад Чона вычеркнуть, вырвать из памяти, размыть. Не получается... Самые близкие всегда стреляют в упор — полноправная, безоговорочная правда. Хосок в Чимина целую обойму выпустил, прямиком в сердце. От этого Пака сейчас и штормит, в разные стороны мотыляет, за собой он кровавые капли оставляет. Правду ведь в бой пустил, а она без разбора всегда калечит. Такого его чудом дотащило до окончания практики, на часах почти восемь... Перевернутая бесконечность... А сегодня для Пака конец. Такая вот метафора. Судьба любит кидаться иронией. В голове такая каша... Горшочек, не вари*... Чимин решает зайти в кафе и выпить кофе, забавно будет, если он прямо перед Тэхеном в обморок свалится. Внутри трясучка магнитудой в двенадцать баллов по Рихтеру*. Ему страшно, в голове мысли неразличимым потоком несутся необъяснимо куда, вектора у них нет. Чимин клюнутым забегает в кофейню, бросает в бариста неизменный заказ, оплачивает, с ноги на ногу перекатывается, растягивая секунды до минут — отсутствие терпения, ощущение, что Тэхен ускользнет, испарится, как четыре года назад. Забрав кофе, он наспех делает несколько затяжных глотков, стаканчик летит в урну. В мыслях: «Голову бы туда же». Окоченевшими не от холода пальцами тыкает по экрану, заказывает такси, заветная точка В — Элизиум. Две минуты равносильные паре бесконечности во второй степени. Размытый образ желтой машины, водитель, дорога, Тэхен... Сумбурно все, невнятно, потеряно, разобщенно, в равной мере трепетно и волнующе, под белой глазурью счастья. Путешествие по лабиринту мыслей, конечная и единственная остановка — порог его сказки. Сказки, в которую так отчаянно верит, сказку, которая любовью выгравирована на сердечных стенках.       У Пака пульс пунктиром, через ногу идет, спотыкается, невпопад по ступенькам попадает, словно минуту назад ноги получил. Такой он проходил рубеж входа. Его пропускают, без лишних вопросов. К Чимину же стучится еще один вопрос : «Почему?». Почему его, вот так просто, пропустили через рубеж Элизиума, в другой день его бы за шкирку отсюда выпроводили без лишней вежливости, а сейчас что? Сейчас... В данный момент, в фиксированный временной промежуток он тащит свои нижние в сторону винтовой лестницы, ведущей во Врата. Около лестницы стоит безликий сатир, как тот, что подарил ангелу первый в его жизни снег *, и жестом просит следовать за собой. Чимин сейчас со стороны точно ангел. В наше время не все так явно: ангелы не носят крыльев, а демоны рогов. У этого ангела за спиной джинсовый рюкзак, а у демона на голове корона. Ангел в университет ходит, а демон Элизиумом правит. Ангела зовут Пак Чимин, а демона — Создатель.       Для ангела этого розовласого Тэхен, словно кусок неба, равно как он — невесомый, неуловимый, такой, что развеется. На него только глядеть и не дышать, запретить подле дышать, сжать собственными руками легкие и держать так весь век. Для Пак Чимина Ким Тэхен был Иисусом, Буддой, Аллахом, Дао... Всем, всеми. Пак поклонялся дьяволу, превозносимому до божества. На пантеоне богов мальчишки, был единственный — с карамельной кожей и чёрными омутами, в которых плавала бесконечность. У парня в голове на перспективу мыслей нет. Сплошь и рядом ретроспектива, портал в прошлое, в один и тот же день. Сознанием четыре года назад. Розоволосый Пьеро лелеет свою Мальвину, ни на миг от нее отойти не может. Такого облачного ноги доносят до черной матовой стеклянной двери, сатир моментально растворяется в пространстве, ему среди таких существ не место. Чимин проглатывает слюну, воздух в грудной клетке сперло. Один шаг — пропасть, один шаг — путевка в счастье. Рука неуверенно и робко ложится на серебристую холодную ручку, тянет вниз, дверь самопроизвольно толкается вперед, открывается. У Чимина перед глазами на секунду пустота образовалась. Следующая секунда — просторная комната в коричневых тонах с панорамными окнами, через которые Сеул, как на ладони. Комната эта была минималистичной: напротив двери, на небольшой платформе, располагался массивный дубовый стол ассиметричной формы, залитый эпоксидной смолой. По его поверхности были разбросаны бумаги, ноутбук, на периферии лежала ручка, у самого края, тому, что был ближе к окну, стояла наполовину пустая бутылка виски. Позади него располагалось черного цвета рельефное кресло из телячьей кожи. Прямо за креслом, несколько выше, висели три медвежьих чучела: белого слева, бурого посередине и черного справа, выглядело пугающе, но безусловно властно и завораживающе. Дальше и ниже от дубового стола расположился вытянутый стол из закаленного стекла цвета зрелого фундука, по обеим сторонам от него были кресла из молочно-коричневой телячьей кожи. По правую руку от стеклянного стола стоял стеллаж бизонового цвета из буковой породы, доверху заполненный различными бумагами, ближе к входу, слева, был расположен другой стеклянный столик на длинных тонких ножках, на нем стояло несколько бутылок с разного сорта алкоголем, бокалы и рюмки. По правую от входа сторону разместилась позолоченная фигура тигра в натуральную величину. На залитом черным стеклом полу, у подножия дубового стола, лежала большая медвежья шкура : пасть зверя была разинута, темно-каштановая шерсть, несмотря на приглушенный свет, лоснилась, на лапах виднелись длинные когти, глаза бусины были пусты. Потолок цвета кофейного ликера, со встроенным теплыми лампами, приглушенно отражал противоположную себе поверхность. Такой он был, его кабинет, кабинет Создателя. Чимин немного опомнился лишь в момент, когда уловил движение фигуры, что все это время стояла к нему в профиль, напротив окна. Фигура эта медленно повернулась к нему лицом. У фигуры этой его лицо. — Ну, здравствуй, Чимин. – слетает с уст фигуры, его голосом. — Тэ...Тэхен? – туго идет осознание и имя, что повод взлететь и упасть, разбиться, но вознестись. — Он самый. Проходи. – немного отчужденно.       Чимин на своих ватных с трудом передвигается, тащит по полу ноги в конверсах. Встает напротив Тэхена, что произведение искусства. Тэхен одет в угольного цвета костюм тройку, из под пиджака виднеется рубашка сапфирового цвета, на ногах черные броги. Волосы уложены чуть небрежно, но элегантно, в руках он держит бокал с тонкой линией виски и плавающими в нем кубиками льда.       Этот Тэхен... Другой? Чимину бы зацепиться за какую-нибудь деталь, что спасательный круг для него сейчас. В этом Тэхене все другое: голос хоть и его, но какой-то другой, чужой, не такой. Лицо, вроде то же, что и четыре года назад, но... Такое незнакомое, холодное, беспечное и безучастное, гранитное. Взгляд падает на руки, а на руках браслеты, хоть они все те же. В Чимина эта бисерная деталь вселила львиную долю уверенности, что Тэхен прежний, что перед ним его Тэхен. — Зачем ты меня искал? – обрывается струна тишины лезвием студеной интонации. Тот, кто ждал, так не интересуется. — Что? – вопрос облил ведром холодной воды. — Я спрашиваю: зачем ты меня искал, Чимин. — Я... Я должен был. Понимаешь, Тэхен, я... – делает паузу, растерялся,– Я... То, что произошло тогда на шабаше... Я не смог...– опять путаница из слов и мыслей,– Я не смог после... Я не смог тебя забыть, то, что ты тогда мне рассказал, то, что мы тогда сделали... Продолжить ему не удалось — сбила громкая и острая усмешка со стороны того, ради кого все эти годы жил, того, кому сердце в руки отдал. — То, что я тебе рассказал? Ты про тот бред, который я там нес? Серьезно, Чимин? Ты поверил в эти сказки? – обесценивание наносит ледяные удары. — Сказки? То, что ты сказал мне, тогда на шабаше? – ком в горле, дышать тяжело, слезы разъедают глаза. Он не ожидал такого. В закромах его сердца теплилась надежда, что их встреча будет более радушной. Неужели его четыре года изнуряла иллюзия? — Чимин, я тогда говорил то, что ты хотел услышать, то, что тебе, недолюбленному, нужно было услышать. – в глазах нечто, что, смотря Паку в глаза, бессовестно потешается. — Нет...– сто пудов обухом по голове. — Воспринимай как хочешь. Я всегда говорил людям то, что они желали от меня услышать. Таков один из законов нашего общества. – в норме вещей слетает с уст, без сострадания, черство. — Нет... Ты... Ты не мог... – не верить. Сейчас в ушах у парнишки колокольный звон, будто он стоит под Эммануэлем*       Калечащая душу ситуация, убивающая разница между ожиданием и реальностью: человек, страдающий от одиночества, цеплялся за свое прошлое, которому он не был нужен. Человек, страдающий от одиночества, не за что не цеплялся, кроме своего одиночества. И играли они в игру "тяни-толкай".       И Любовь с Безразличием играли в игру, где Любовь постоянно тянулась, а Безразличие беспощадно толкало. — Ты...ты лжешь мне...– капелька за капелькой по некогда розовым щечкам и взгляд прямо в глаза, в которых когда-то Вселенную видел. — Знаешь, мне было даже интересно, приползешь ли ты ко мне,– так надменно, с усмешкой, брошено в лицо,– Моя собачонка... – ставит бокал на стол и приближается к Чимину, шепчет на ухо, – Я с тобой игрался, а ты повелся, словно дешевая шлюха.– последнее слово Ким чуть громче выдыхает на ухо Чимину.       Великое заблуждение: он, сам того ее ведая, получил жизнь, протянутую в ладошках мальчишки, под ключицей у которого клеймо вечное выбито. Создатель любит смотреть на то, что создал. Сейчас на парнишку, который в этот самый момент смотрит ему в глаза и пытается найти в них душу. Создатель сотворил боль. Создатель сотворил уродливую и хромую любовь в глазах Собачонки. Это его рук и он доволен. Мастерски калечит человека без орудия. Черти аплодируют, стоя.       В обыкновении, собачонке ведь скажи "к ноге" она покорно побежит. Пусть ее лапы и будут переломаны, сращены уродливо, функционально неверно. Ким это знает, он собственноручно сломал Паку его, тогда, четыре года назад, запустил механизм, который, словно пазл, дробил конечности доверчивого мальчишки. А сейчас зовёт к своей ноге и упивается страданиями и болью парнишки. Читает сейчас, как в открытой книге, жирным шрифтом выделенное. Он получает неистовое удовольствие от осознания, что имеет какую-то особую власть над этим парнем. Он подчиняет без денег, без страха, просто... Своим существованием. Это что-то неизведанное и чарующее. То, что когда-то уже ощущал, то, что его когда-то грело, резонировало. Теперь Ким желает узнать, есть ли край у такой власти. Прошлое сейчас стоит перед ним. Прошлое, как оказалось, в тайне от него благополучно функционировало, питание получало. Живее всех живых оказалось. Прошлое в тайне от него дни своей жизни мучительной от разлуки считало, кровью по стенам малевало срок столь скорбный, Судьбой беспричинно вынесенный ему, не заслужившему объяснений. Чимин сейчас готов на слои распасться, ибо рвет его неведомый зверь изнутри, в клочья разрывает, ошметки разбрасывает. Больно ли было до этого? Чимин уже начал сомневаться, что было больно, потому что больно сейчас. В пустоте тэхенового сердца родилось нечто. Когда там пусто, туда начинает приходить все, что угодно. Пустоту заселяет первым самый сильный и самый свирепый. У любви много сестер: жестокость, одержимость и боль — самые уродливые. Жестокость сейчас под руководством Тэхена полосует наживую сердечко.       А сердечко такое юное, обнажённое, такое ранимое, хрупкое, нежное, а сердечко это со всей силой и мощью о стену. Так, что брызги и ошметки лишь. То, что с трепетом и невесомо нужно держать, потому что наготу показывают, в игольные рукавицы берут и в кулак сжимают, мнут без жалости, в кашу превращают, уродливое месиво. А на финише награда — союз с сестрой жестокости — болью. У Чимина в момент, в одно только мгновение, замок его начал распадаться на глазах, своими осколками впиваясь в Пака, доставляя мучения, а самый большой в своих руках держит возлюбленный и без крупицы жалости в глазах направляется к нему, чтобы вонзить и насквозь.       Он до конца не верит, в нем сознание где-то на периферии пытается призвать, чтобы убежал, чтобы спасался, а он... Он влюбленный болванчик: его толкни — все равно вернется. Когда любишь, всегда возвращаешься. — Прошу...– парень уже не сдерживается и рыдает навзрыд. — Мой личный песик. – гладит его по щеке,– Тебе ноги прикажи вылизать, ты и это исполнишь, виляя хвостом? Какой же ты жалкий, меня от тебя блевать тянет, Чимин. Неужели ты верил во все, что я говорил? Даже бумажку мне какую-то в карман сунул. Зря старался, я ее сразу же выбросил. – Любовь потянулась, Безразличие снова толкнуло. — Нет, прошу... – хватается за руку палача Пак, а сам чувствует, как слова линчуют, – Я хочу помочь, хен...– только вот чем? Любовью, говорят, к жизни вернуть можно, вот Пак и пытается Кима реанимировать. Только вот, есть ли кого реанимировать? — Сам себе помоги, Чимин. Таким как ты помощь необходима. Жалкие ушлепки, способные только громко хныкать и плакаться в чужое плечо, а затем быть шлюхой этого плеча. Ты не нужен мне, Чимин. Плечом я не вызывался, а трахать тебя — такое себе удовольствие. – пресно, совершенно обыденно слетело с уст. — Нет. Ты так не думаешь. В тебе говорит обида, поговори со мной, Тэхен. Доверься мне.– Надежда снова тянет руки, безуспешные и слепые попытки. — Да, я так не думаю. Я так считаю и тебе говорю. Отъебись от меня, пока я тебе рожу в кашу не превратил.– сжимает его лицо своей рукой, по руке ручьями солеными слезы того, кто когда-то смотрел на Кима, как на смысл всего сущего. Да и сейчас смотрит. Не может не завораживать такая его преданность. В глазах Кима черти скачут и гогочут, опьяненные такой светлой и чистой душой в своей власти. Чимин бездыханным телом в руках Создателя обмяк, лишних движений не предпринимает. Общим воздухом надышаться пытается сквозь боль, которая легким запрещает расправляться.       Излюбленная ловушка больной любви — созависимость. Чимин синоним созависимости, иначе никак не объяснить, почему после этой титанической муки он все еще рядом с Кимом, почему его сердце все еще трепетает и щебечет, почему еще душа все еще в руках того, кто ее разрывает, будто лист бумажный. Собачонка? Он не ослышался. Тэхен назвал его собачонкой. Пускай так, пускай как угодно кличет, лишь бы рядом, лишь бы в сантиметрах от него, лишь бы одним воздухом. Лишь бы рядом с ним. С его любимым.       Потому то сейчас и молчит, потому то и болванчик, потому что любит, потому что верит, потому что навсегда в его жилах. — Что ж, – на лице Создателя играет улыбка, Чимин эту улыбку не помнит, у Тэхена была другая, – раз уж ты — моя собачонка, значит, можешь мне приятное сделать. – язвительно бросает, сжимает сильнее лицо Пака и проводит большим пальцем по губам и отпускает, разворачивается спиной и идет в сторону дубового стола, усаживается на кресле. Пак в немом непонимании, будто помещен на другую планету.       Чимин сквозь купол тупой боли, что причиняет раздавленное сердце, не схватывает скользкого намека. — Ну, что, собачонка, приступай. – хлопая по бедру, приказывает Ким, смотря на Чимина лисьими глазами, транслирующими подчинение.       Пак проглатывает слюну и смотрит с немым вопросом. — Ты действительно собачонка? Только не говори, что не понимаешь... – театрально обреченно гримасничает, – Соси. – со сталью, ноты раздражения в голосе Кима и глаза полные чёрной власти, звёзд там не видно.       Парнишка трогается с места и идет в сторону Кима, ведомый тем, что без разбора кличут любовью, тем, что сам любовью называет. Источники слез иссякли, временно. В голове звенит пустота, возражений не возникает.       Повиновение. Абсолютное. Субклеточное. Глубокое. Совершенное. Цельное. Безукоризненное. Беспрекословное.       Любовь не подчиняется, она заставляет подчиняться, особенно, когда ее за горло держит Безразличие.       Чимин опускается перед ним на колени, немой наблюдатель следит властным синим пламенем в глазах, движимый желанием узнать. Парнишка трясущимися руками расправляется с бляшкой ремня, пуговицей и молнией, чуть приспускает с Создателя брюки. Когда его глаза встречаются с тканью винных боксеров, кожа начинает полыхать от волны смущения. Он никогда не допускал мысли о такой близости с Тэхеном, вернее, настолько детально не допускал. Сквозь ткань боксеров можно было различить, что член Создателя даже не в эрегированном состоянии был довольно крупным, больше среднего точно. Чимин робко потянул ткань боксеров, приспустив их. У него был опыт с парнями, но ни к одному из этих парней он не испытывал того, что испытывал к Тэхену. От этого и робость, от этого и стеснение, от этого и красное лицо. Стянув нижнее белье до колен он увидел член Тэхена. Словил себя на мысли, что даже он идеален. Ему вышибло последние извилины.       Тэхен был идеально выбрит, была оставлена лишь узкая дорожка волос, ведущая к пупку, но не доходящая до него полностью. Член Создателя был довольно широким: Пак не мог обхватить его полностью своей ладонью.       Чимин принялся водить рукой вверх-вниз, чем вызвал у Тэхена полувздох, повторив несколько раз, он осторожно коснулся губами головки, что уже оголилась, вычленив этим жестом глубокий стон, одобрительный. Набравшись решимости он взял в рот наполовину. Стеснение нейтрализовалось, в голову ударил гремучий коктейль. Парень сам себе отчетность выдать не может. Чимин начал скользить по члену вверх-вниз, набирая скорость. Внезапно он почувствовал как Тэхен взял его за волосы и сильно сжал их. Через секунду он поднялся с кресла, не отпуская Чимина, плотнее прижимая к себе. Пак всем телом сжался, глаза зажмурил, рвота начала к горлу подступать. Член Кима начал неприятно толкаться в горло Паку, скребя собой внутреннюю стенку. Чимин начал вырываться, упирался ему в бедра руками, пытаясь оттолкнуть от себя Кима, но безуспешно. Создатель лишь ускорял темп, насаживая рот Чимина на свой член, больно сжимая в руках его волосы. Изредка давая Паку вдохнуть, он снова насаживал на всю длину. Он трахал его в рот смачно, размашисто, полностью входя. По кабинету расползались хлюпающие звуки, глухие стоны и мычание. Здесь не было никакой страсти. Чимина просто насиловали. Он задыхался, лицо красное, точно он — вареный рак, по лицу обильно стекали слезы, изо рта тягучими ручьями лилась слюна. Он выглядел, как дешевая шлюха, которую могли поиметь за две тысячи вон целой толпой.       И ведь все это доставлял ему любимый человек, тот самый, который все эти четыре года снился в самых светлых снах, тот самый, который был первой и последней мыслью четыре осени подряд.       Ким совершил еще серию из резких и болезненных, для Пака, толчков, а затем, прорычав, кончил. Высунув член из его рта, потянулась белесая нить из спермы и слюны. Пак моментально оборвал эту нить, проглотив сперму. Поднять глаза на Тэхена он не решился. — Вкусно было, собачонка? – ухмылка Кима, его властный и надменный взгляд сверху вниз, безразличный к тому, кто сейчас готов собой проплавить все этажи Элизиума.       Более унизительного Чимин в своей жизни ничего не слышал. Он чувствовал себя использованным, оплеванным, униженным, оскорбленным, не человеком вовсе. Вещью. Из глаз хлынули слезы, Пак, ужаленный в самое нежное, чем обладал, подорвался и ринулся бежать прочь. Потеряв способность видеть, слышать, воспринимать, он не осознал, как оказался за пределами Элизиума. Никого на своем пути он не различил. Перед глазами, сквозь жидкие пятна соленой воды, он различил лишь образ Тэхена, не того, к которому все эти годы тянулся, но того, к которому пришел, того, который ему сейчас руки отрубил. Чимин машинально сел в такси, механически сказал свой адрес, на автомате отдал водителю деньги, рефлекторно поднялся на свой этаж и на автопилоте открыл квартиру, невольно сполз по внутренней стороне двери, бессознательно начал рыдать, не отдавая отчет выть в вакуум. А в голове до судорог въевшийся бархатистый и нежный голос фразой, что ретроспективой обильно обмазана: «Это не про половинчатость. Не люблю такое сравнение. Это, ну, когда находишь того, в чьих глазах Вселенную видишь. Чья душа такой космос, что нырнуть готов.»       Чимин и нырнул. Нырнул и захлебнулся. Летальное было погружение. ***

"— Ты сам виноват... ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил…"

Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно...