Элизиум

« Что ж тут скрывать или молчать, я люблю его, это ясно.

Это камень на моей шее, я иду с ним на дно, но я люблю этот камень и жить без него

не могу. »

А.П. Чехов «Вишневый сад»

      Корейская столица поражена вирусом весны: небо ясное, воздух нехарактерно для Сеула свежий; почки на деревьях набухли, готовые в скором времени выпустить радующую, усталый от городской серости, глаз зелень. В окно настойчиво стучит своими лучами утреннее солнце, хватает тебя сонного за плечи и стряхивает морфееву пыльцу. Тело в вязкой, тягучей медовой неге, погрязшее в тепле и уюте, устроенном подушкой и одеялом. Из таких нитей, наверное, и сплетено повседневное счастье.       Чимин просыпается от неожиданной тяжести в нижней части туловища, на периферии опьяненного сном разума проскальзывает мысль, что это может быть, вернее, кто. Парень с усилием открывает глаза, трет их подушечками пальцев. Как и ожидалось: Тэхен во сне опять закинул на него ногу. Такая милая его привычка. Тэхен вообще милый, когда спит и когда не спит. Он лежит на боку, лицом к Чимину, лицо его расслаблено, губы-сердечко чуть приоткрыты, забавно смята щека, Тэхен подпер ее рукой. Волосы торчат в разные стороны из-за чего кажется, что на его голове гнездо. Чимин замечает, что глаза парня немного двигаются, он видит сон. Интересно, какой он? Хороший, спокойный ли? Напротив тревожный и беспокойный? Про обыденность или про сказку? Главное — его сейчас нельзя будить, тем более в его выходной. Пак не сводит с Тэхена глаз, любуется, зависает так еще на несколько секунд и все-таки решается убрать ногу парня, что давит на мочевой пузырь, который сейчас в особенности этому не рад. Он аккуратно приподнимает тэхенову ногу и легонько кладет ее около себя, ответа ждать не пришлось: Тэхен поморщился и притянул ногу к себе. Чимина это позабавило, он потянулся к спящему красавцу и невесомо провел рукой по его щеке. Какой же он прекрасный. Его прекрасный. Замерев так еще на несколько секунд, он все же решается встать с постели. Опустив ноги с кровати, он начал, по привычке, водить ступнями по полу в попытках слепо надеть тапочки. Надев их, парень помчался в сторону ванной комнаты, что располагалась рядом со спальней. Чимин вяло зевнул, взглянув на человека в отражении. На него смотрел молодой парень с розовыми волосами, с немного помятым, но неизмеримо счастливым лицом. Он невольно улыбнулся, сам себе, без понятия по какой причине. Улыбка, зараза, когда счастлив без повода тянет уголки губ наверх. Тупое веление счастья, ведомое душой. Парень приступил к рутинно знакомому ритуалу, что проводится каждый день на протяжении всей жизни, с того момента, когда научился в руках держать зубную щетку и выжимать из тюбика зубной пасты белую горошину со вкусом леденящей мяты. Напоследок освежив прохладной водой лицо, он выключил воду, потянулся к рулону бумажных полотенец, оторвал кусочек и промокнул им лицо. Выйдя из ванной, он заглянул в спальню: Тэхен все так же мирно спал, теперь взяв в плен подушку Чимина и прижав ее к себе. Ну что за чудо.       Сегодня у Тэхена выходной, а у Чимина каникулы. В такие дни, когда оба целый день в квартире, Чимин готовит завтрак. Тэхен в обыкновении проснется от запаха манящей пустой желудок еды. Чимин в обыкновении приготовит для него его любимые панкейки с нутеллой и клубничным джемом. Только Чимин знает, что Тэхен так падок на сладкое. Для остальных — Ким Тэхен, Создатель, пьет только крепкие напитки и иногда может позволить себе чашку капучино. Без сахара. С корицей. Чимин влетает на кухню и с порога идет за необходимыми ингредиентами, благо, он заблаговременно позаботился об их наличии. По памяти и на глаз смешивает все необходимое в чаше, что-то напевая и бормоча себе под нос. Тэхенова футболка, что велика Чимину на пару размеров, вмиг окрашивается белыми пятнами: Чимин по привычке вытирает запачканные в муке руки о себя. Но Тэхен никогда не ругается, лишь дует губы из-за очередной испорченной Чимином любимой футболки. Любовь помноженная на любовь не дает обиды. Вот потому то Тэхен лишь вздыхает и целует Чимина в лоб, когда в очередной раз видит, что его футболка подрабатывает кухонным фартуком. Чимин продолжает тихо мычать заевшую песню, теперь уже готовя панкейки и складывая их на забавной тарелочке белого цвета с мультяшными медведями. Это его подарок на день рождения Тэхену. У главы организации, чьим символом является медведь, обязана быть соответствующая атрибутика. Вот и Чимин без мук совести прикупил такой набор Тэхену, пускай и в отделе детской посуды. Совершенно затуманенный волшебством кулинарии он не заметил, как из дверного проема на него смотрит Ким. Тэхен со взъерошенными волосами и еще сонными глазами, в хлопковых пижамных штанах небесно-голубого цвета, с голым торсом, босиком. Ну загляденье просто! Чимин, на котором небесно-голубого цвета футболка, замаранная мукой, отвлекается на него лишь в момент, когда последняя капля теста падает на горячую поверхность сковородки. — Доброе утро. – и машет желанному гостю лопаточкой, подзывая. — Доброе. Ты что это задумал меня в шар превратить? – интересуется Ким, параллельно подходя к Чимину и легонько шлепая его по заднице. — Ты же в курсе, что шар — самая идеальная фигура. Хотя, куда уж тебе еще идеальней… – невинно смотрит и бросает ненавязчивый флирт, обводя в воздухе его силуэт лопаточкой. — До тебя мне далеко. – зевает, а затем подмигивает, отвечает на брошенную удочку, –Что это?! – резко обрывает утренний флирт Тэхен, заметив на чем лежат панкейки. — Это тарелка, Тэхен, не стоит так пугаться. – и смеется. — Чимин, сколько раз я тебя просил не доставать ее! Мне двадцать пять, а не пять! — Да ну? А мне кажется все пять, ну, плюс-минус двадцать… — Чимин… — Тэхен… – театрально тянет, – И вообще, не порть мне романтику! Марш в ванную! — Ну мааам…– мямлит Ким и все же скрывается из поля зрения.       Улыбка все так же продолжает сиять на лице Чимина. Он любит эту дешевую театральщину между ними. Такую дорогую и ценную для него. Пока Тэхен в ванной, Чимин заканчивает приготовление завтрака: заправляет кофемашину, сервирует панкейки (выкладывает их на тарелке с ненавистными Киму медведями в форме сердечка, а рядом накладывает джем и нутеллу, аналогично в форме сердечка), кладет рядом с тарелкой вилку и нож, которым Тэхен никогда не пользуется. Им обоим за двадцать, но такие проявления любви никому не чужды, каждому приятны. Все-таки все взрослые — дети в стареющем теле, которые до конца дней нуждаются в заботе. Ким застает Пака, когда последний разливает по кружкам кофе, к слову, кружки новые и тоже с медведями, и с балалайками… Тэхен только закатывает глаза и садится за стол. — Я как-то пропустил момент, когда ты в фанбазу медведей попал. – двигает стул ближе. — А вот лучше надо за парнем следить! – театрально бурчит Пак. — Упрек? – кривит бровью. — Ни в коем разе, Создатель. — Накажу… — Слушаюсь и повинуюсь Вашей воле, Создатель. — Опять идиотничаешь? — Я и не переставал. — Да я по кружкам понял. – цокает.       Ответа он не получает да и не дает шанса ответить: сам затягивает Чимина в поцелуй, такой ненавязчивый, домашний и уютный, с прикусыванием губы, в наказание за медведей. Сам же разрывает поцелуй. И оба молча приступают к завтраку. Чимин обожает, когда так: они вместе ведут себя, как влюбленные придурки; когда флиртуют; говорят всякую бессмысленную чушь; когда дурачатся; когда вдвоем; когда вместе; когда Чимин подтрунивает над Тэхеном, а последний ведется; когда Тэхен выбрасывает разные пошлости, а Чимин краснеет; когда все так правильно, комплементарно верно. Их отношения — идеальный мир Чимина, его маленькая страна, его ожившая сказка. Буквально каждая секунда с Тэхеном — микровзрыв радости внутри Чимина. Он счастлив. Для счастья ему нужен только Тэхен. А Тэхен сейчас рядом, ковыряет панкейки и малюет по тарелке клубничным джемом, мешая его с нутеллой, запивает приторную сладость терпким кофе, жует и улыбается Чимину, мысленно благодарит в сотый раз за вкусный завтрак. Идиллия постфактом в любви. Тишину прерывает Чимин: — Тэхен, а что значит «любить»? – и медово улыбается, ожидая заученный ответ, который выбит на подкорке. У обоих. — Вот это ты загнул конечно, – почесывает затылок, – Ну, любовь — это что-то про безусловность, что-то, что сплавляет души, заставляет их диффундировать друг в друга настолько, что люди не могут больше по одному. Это не про половинчатость. Не люблю такое сравнение. Это, ну, когда находишь того, в чьих глазах Вселенную видишь. Чья душа такой космос, что нырнуть готов. Потеряться. Когда доверяешь настолько, что разбинтовываешь, оголяешь все раны, самые уродливые шрамы, позволяешь к ним прикоснуться, рассмотреть, рассказываешь историю каждого. А человек в ответ молчит, слушает и принимает, а потом помогает им начать заживать. Свой, здоровый, покров с себя снимает и тебе пересаживает и все безусловно, все без требования благодарности. Всё молча. Без назойливого и настойчивого требования раскрыться, показаться, но постепенно, терпеливо, понимая, принимая, любя. И ты также, не в ответ, а потому что по-другому не можешь, разучиваешься для него по-другому. Вы оба друг друга в себя по кусочкам вшиваете и лечите, учитесь заново так жить, лоскутными. Регенерируете друг друга. Сдерживаете и искореняете все плохое, что внутри таится, что вас наедине с собой сжирает. Кошмары друг друга отгоняете. Отдаете шкатулку сердца с душой в руки возлюбленного, а он трепетно держит, хранит. И ты его держишь, пылинки сдуваешь, оберегаешь. Так и идете по дороге жизни: в одной руке чужое сердце, ставшее заменой своего, а вторая рука в замке с рукой Любви, что облик человеческий приняла. Человек становится моторчиком, который вдохновение дарит, радость от искренней улыбки, милой привычки. Дышишь его образом, даже от части на него походить начинаешь, перенимаешь. Потому что любишь, по-настоящему любишь, а он тебя взаимно. Всего себя посвящаешь человеку. И так долго-долго, и в данный момент, и через год, и через десять, и в старости, и в этой жизни, и в следующей, и в этой реальности, и во всех существующих, и в этой Галактике и во всем Космосе. Даже в пустоте любить друг друга будете. И при этом вы свободны. Вы не бремя друг другу, а чувство — не ошейник раба. Потому что души любят, не тела. А любовь, что испытывает душа, она вечная, вечная и неизмеримая, она бесконечная, как сама суть. Она разная, но все про одно. Про доверие, про преданность, про безоговорочность, про принятие, честность, открытость, искренность. Вот, что такое «любить». — Безумие какое-то! Как тогда! Ты бумажку где-то прячешь?! – заглядывает под стол, в поиске шпаргалки. Каждый раз, как в первый, поражается Чимин тому, насколько точно Тэхен пересказывает то, что сказал в их первую встречу. — Это же мои слова, естественно, я их помню. – улыбается. — Ну не настолько же точно! Заучил будто. Слово в слово! – переключается, – Тэхен, ты же знаешь? – с другой интонацией, более тихо, интимно. — М? – жует отправленный в рот кусочек блинчика. — Ты навсегда в моих жилах. — И ты в это веришь? – улыбается, хмуря брови, показушно, делает вид, что не понимает к чему. Знает ведь. — Верю. Верю, потому что люблю. А кто мало верит, тот мало… — Тот мало и любит. – обрывает и сам продолжает. Фраза, что девиз их любви.       Атмосферу размытых признаний прерывает стук. Стук в окно. Оба оборачиваются на источник звука. Стук шел со стороны окна. Чимин поднялся первым, жестом остановив так же вставшего Тэхена. Парень подошел к окну, отодвинул занавеску и увидел виновника: в стекло клювом стучала белая птица. Это был белоснежный голубь. Птица была неописуемо красивой: ровные белые перышки на свету отливали серебром, глазки были ярко-алого цвета, клюв и лапки были коричневого оттенка. Голубь, увидев Пака, отвлекся от своего занятия и начал рассматривать встревоженного парня, всего несколько секунд посвятив изучению человека, животное продолжило бить клювом по стеклу. Чимин разглядывал незваного гостя, голубь все продолжал стучать в окно. Пак решил открыть окно, чтобы и Тэхен мог рассмотреть дебошира. Стоило Чимину открыть окно, как птица влетела внутрь квартиры. Внезапно его окатила паника, горло окольцевало сжимающее чувство, стало тяжело дышать, оглушал звон, перед глазами пестрила негативная рябь. Больше Чимин не смог различить ни тона вокруг. В голове лишь фраза «навсегда в моих жилах» и улыбка Тэхена.       Чимин проснулся в холодном поту. Его колотило, не хватало воздуха, парень судорожно начал искать что-то вокруг себя глазами. В квартире темно, значит, еще ночь. Взгляд упал на настенные часы, которые утверждали три часа ночи. После возвращения домой он прорыдал почти час и, по всей видимости, измотанный слезами, уснул прямо в коридоре. Произошедшее пошатнуло внутри него нечто, что обрушило титанической силы потрясение, которое он не смог снести. Психика решила потянуть за рубильник и выключила его. Оно же к лучшему. Почем знать, что извергнула бы из себя разорванная душа. Пак, соскребя с внутренних стенок собственного тела остатки сил, поднялся с пола и направился в ванную комнату, попутно бессильно стягивая с себя одежду: свитер, джинсы, носки, нижнее белье. В разности он очутился нагим, давно себя таким ощущает: беззащитным, обнаженным. Он не решился включать в ванной свет, на ощупь повернул вентиль крана с холодной водой. Не дожидаясь, пока ванная заполнится, кинул себя в тонкую нить жидкости. Только кожу кольнуло резкое ощущение, напрочь отшибло все мысли, что фантомно блуждали во все еще парализованном сознании.       Чимин любил подолгу сидеть в ледяной ванне. Холод, говорят, боль притупляет, а вода ее забирает. Но от Чимина, видимо, боль уходить не желала. Обручилась с ним и стала каждодневной спутницей. Вода ее не забирала, а холод не притуплял. И снова Пак наедине с этим невидимым, но физически ощутимым зверем, что изо дня в день своей уродливой пастью рвёт, а никто не видит. Пробудилось замороженное постстрадание вчерашнего вечера. Слезы полосуют щеки, они клинки, что увечат так, что кровь не проступает, а рубцы с изнанки. Болезненно и скорбно на сердце. Просто не хочется. Утопиться бы, напрочь забыть. Не помнить, не хотеть помнить. Не помнить того, кого любишь, того, кто тебя греет. Ты думаешь, что греет, обманываешься, что тебе тепло. Чимин перестал продуцировать собственное тепло. Ему оно извне нужно. Пресмыкающимся стал. На солнце только греться может. А солнце в его краях давно не видели, хотя перед глазами оно. Не то, что нужно, правда. Беззвучно капля за каплей из крана, из глаз даже из сердца. Отличия, правда, есть. Из крана пресная и ледяная, из глаз теплая и соленая, из сердца красная и уродующая. Человек на шестьдесят пять процентов состоит из воды*, а Пак Чимин на все сто из раствора боли. Он сейчас безвекторно бродит по закоулкам отключенного сознания, привязанный к телесной оболочке за ниточки токающими сигналами, что подают рецепторы кожи. Его тело прогрессивно немеет, жаль, что с сердцем так нельзя. Он бы тогда навечно в ледяную воду его закинул и мотылял по земле бессердечным, словно Кай*. Самолично бы лед закидывал в эту воду, от ледников Арктики откалывал. Чимин поочередно погладил подушечками пальцев напоминания событий прошлого, ошибки, что в порыве отчаяния совершил. В такой обстановке бесформенно сознание вбросило событие двухлетней давности. *два года назад *        В Сеуле царствует глубокая ночь. Огни города уже не пестрят, они приглушенно мерцают, местами не проникая в некоторые районы мегаполиса. В квартире темно. Чимин намеренно не включил свет, он слепит, он раздражает, он возвращает. Не хочется возвращаться… Не хочется. На погасшем экране застывшее сообщение для мамы:

Ма, привет! У меня все хорошо! Сегодня с Хосоком ставили хореографию первому курсу, получилось отлично, нас даже преподаватель похвалил! Немного ушиб ногу, но она не болит, так что не волнуйся. Я кушал, об этом не беспокойся! Надеюсь, что на Чусок приеду! Так что жди!

Крепко-крепко обнял! Целую!

Твой цыпленок

Статус: отправлено 19:30:31

Статус: доставлено 19:30:32

      Правды в этом сообщении большая часть, но не абсолютная. Четверное и пятое предложение насквозь пропитаны ложью, что во благо. Родители обманывают детей, отгораживая, дети лгут родителям, оберегая. Ногу Чимин настолько ушиб, что она опухла. Что до еды… Не ел он, кажется, уже дня три, возможно пять. Он точно не помнит. Скандалил из-за этого с Хосоком, который пытался его насильно накормить. Чимину надоело. Он не видит смысла потреблять пищу, насильно впихивать то, что не хочется да и не лезет. Все, что попадает, непременно выходит обратно не в лучшем виде. На фоне стресса психика Пака решила, что еда не для него. Причина стресса уже два года одна. У причины даже имя есть, не нарицательное, собственное. Причину эту Ким Тэхен зовут. Чимин уже два года безвылазно в этой причине, этой причиной живет. Ищет сам, Сокджина просит искать. Глаза уже выплакал, пустота в глазницах, чем мир видит не понятно. Хотя, видит ли? Тук-тук, тук-тук, тук-тук… Настолько тихо, что обезумевшее в состоянии истощения сердце слышно. На часах 21:33, а Чимин уже не здесь. Вокруг него пять бутылок соджу, которые абсолютно сухи. Алкогольная интоксикация обеспечена, организм, обессиленный и измученный голодом, быстро пропитывается ядом, но ядом калорийным. Вокруг Пака плывущий и фонтанирующий мир, а его в этом мире нет. Тэхен есть, но не в мире Чимина. От этой оглушающей реальности Чимина и уводит за руку алкоголь. В этиловом бреду он там, где он хочет, он с тем, с кем захочет. Только вот парнишка не учел, что жидкий проводник не развлекает, а угнетает, игриво зовет, а затем бессовестно топит.       Чимин лежит на полу в окружении зеленых бутылочек и громко рыдает, без мыслей, без призывов Тэхена, без убеждений вернуться — это из него вынула вторая бутылка. Сейчас он просто бессильно плачет, от того, что притупленная боль отдает. Тупыми и пустыми глазами лупит в потолок, а из них беззвучные слезы катятся, уже лужи по обе от лица стороны. Его Мальвина покинула, безутешный Пьеро топит себя в алкоголе, отчаянии и свербящей боли. Когда разум застилает плотная пелена из непробиваемого опьянения, когда точка безысходности пробита, когда юноша отдал сердце так отчаянно и самозабвенно, когда трепетной душе не дали шанса полюбить, не выделили вакансии на дарение скопленной любви, в черепную коробку забредают не самые светлые и здравые мысли. В нее забредает нечто, что повод упечь в лечебницу, стены которой выкрашены в желтый цвет. Такая и забрела в голову розоволосого ангела.       Чимин всего-навсего хочет почувствовать, не хочет чувствовать. Когда боль бросает на дно мрака, она же из этого мрака служит проводником: подобное искореняется подобным. Именно по этой причине пьяный парнишка выжал из себя силы и, шатаясь, направился в сторону кухни. Подойдя к столешнице, он подле нее завис, словно взвешивая за и против, хотя голову не обременяли мысли вообще. Он достал кухонный нож. Совершенно обыкновенный нож, который каждый из нас имеет в своем арсенале. Парень несколько секунд повисел взглядом на металлической глади лезвия, такой холодной, отражающей его самого. Пак свалился на пол, оперевшись спиной о гарнитур. Потухший взгляд, пустое лицо, лезвие, что уперлось в нежную кожу с внутренней стороны запястья. Раз — линия после тверди металла, тонкая линия, что сразу же заполнилась алой жидкостью. Два — линия после тверди металла, жжение после — маяк для сознания, что все еще здесь. Три — линия после тверди металла, — осознание в вакуумной пустоте. Раз-два-три. Чудовищная считалочка, на каждый счет которой, — увечья на руках. Пак не отдает себе отчет для чего, он просто хочет перекрыть внешним внутреннее, маяк для себя же на физическом уровне включить. Раз-два-три. Прижать, надавить, провести. Результат — каньон на запястье, который заполняет красная река. На лице не натянута ни одна из доступных эмоций, оно чистое, пустое, безразличное. Лишь скучная последовательность и жгучее чувство после. Чимин исполосовал левую руку, не рассчитал и вонзил нож глубже, чем хотелось бы, как итог — кровь крупными каплями падает на пол, пачкает одежду, а он не может нож в ней держать, чтобы аналогично поступить с правой. Наконец ему удается ухватить нож. Процедура знакомая, но сил хватает лишь на пару порезов: рука-палач начала предательски отниматься. Пак откинул нож в сторону и закрыл глаза. Теплыми дорожками от запястий к кистям и на пол стекала кровь. Такое нежное чувство, когда тактильно ощущаешь, что собственное тепло покидает. В углу затуманенного и вымотанного сознания отражается звук — сигнал телефона. Кто бы это мог быть? Мама? Она уже легла спать. Юнги? Он никогда не звонит. Намджун? Он в командировке в Америке, там слишком рано. Тэхен? Восьмое чудо света, если это он. Хосок? Плевать… Раз — пропущенный, несколько выжидающих секунд, сигнал — пропущенный: точно Хосок — единственный неугомонный в жизни Чимина персонаж. С лестничной площадки доносится быстрый топот, звук автоматического замка, отворяющаяся дверь. Даже смешно. Таким его Хосок еще не видел. Все в жизни случается в первый раз. А Чимину тепло, просто тепло и влажно…вязко-влажно. Последнее, что он различает, — это крик. Крик Хосока, еще Юнги и, кажется, сирены скорой помощи. А дальше… дальше все точно под пеленой, плотной дымкой, куполом.       Просыпается парнишка в белой комнате. В нос ударяет резкий запах каких-то медикаментов, глаза, даже под веками, чувствуют яркий свет, хочется потереть их, но руки от чего-то не двигаются. До ушей доносится сопение. Пак открывает глаза, в них словно песок насыпали, рядом с ним, в белом халате, сидя на полу и положив голову на кровать, спит Хосок. Одной рукой он держит руку Чимина, что туго перебинтована, как и вторая. Позже Чимин узнал, что под бинтами швы. Порезы были настолько глубокими, что их пришлось зашивать. Плотные уродливые ярко-розовые выпуклые обрывки на коже: недобраслеты-рубцы. Его браслеты, что отныне будут служить вечным напоминанием об обещании. Обещании, данном Хосоку. Напоминанием того, что свое сердце отдал химере в руки. Как оказалось после, Пак выжил тоже, благодаря только Хосоку. Последний, увидев ужасающую картину, остановил кровотечение, перевязав раны, вызвал скорую и Юнги, чтобы он помог избежать приезда полиции. Чон буквально его спас. Да и не буквально тоже. Каждый день спасал. Продолжал спасать. А Чимин… Чимину все равно… Солнца в упор он не замечал. ****       Пак тянется, чтобы отключить поток. Не хочется соседей затопить. Промелькнула мысль, что нужно выбираться из воды, перспектива заболеть не особо радовала — пропуски по болезни не приветствуются. Напоследок он погрузился, уперевшись шейным позвонком в дно ванны. Вжался всем телом в ее поверхность, пролежав так до тех пор, пока легкие не начало полосовать отсутствие кислорода. Он резко вынырнул, перед глазами начали мелькать пестрые мушки. Пак провел ладонями по лицу двигаясь к волосам, смахнув лишнюю влагу. Чимин приподнялся, облокотившись о бортики. Вставать совсем не хотелось. Тело, подмороженное водой, не особо послушное и податливое, заторможенное, шарнирное будто. Парень глубоко вздохнул. Грузно и уныло. Опорожнил легкие от обременительного воздуха. Наконец, собрав силы, которых у него нет, он опустил ногу на махровый коврик, затем опустил вторую. Зачем-то завис напротив зеркала, в котором не различал себя из-за темноты, но предполагал, на кого он сейчас смотрит. Как этот кто-то выглядит, что этот кто-то чувствует. Сам этому кому-то усмехается. Устало так, уныло, удрученно и болезненно, мученически тянет уголки губ, привязанные к мышцам. Грустный, печальный клоун. Воздушный шарик в руки и вылитое Оно* в черно-белом формате и ужас не мистический, а душевный; не пугающий, а драматический; со слезами, что не от страха, а от обезумевшей внутри боли. Толкает тело за пределы ванной в сторону кухни, одежду надевать не хочется, да и смысла нет, через два часа все равно нужно ее натягивать. Пак тянет ноги, оставляя за собой влажные следы. Метафорично. Если бы сердце могло оставлять такие же. Мы бы меньше лгали, что в порядке. Потому что красовалась бы после нас такая дорожка. Сами бы себя выдавали. Свет продолжает отсутствовать в квартире. Включить — столкнуться со знакомой реальностью, которая тошнотворна уже. Чимин толкает себя до рубежа кухни, нажимает на кнопку чайника, ополаскивает под водой кружку от вчерашнего кофе, закидывает в нее неизменные ингредиенты. В ожидании горячей воды плетется обратно в коридор, перешагивает брошеные вещи, тянется к рюкзаку, достает бумажный конгломерат боли и любви выдержкой в четыре года, ручку. Шаркает ногами по полу, возвращается в кухню, все-таки щелкнув на кнопку лампы, стоящей на столе. Бросает блокнот, рядом катится ручка. Пак приземляет себя на стул, гул чайника вызывает неприятное ощущение в висках, покалывающее и иррадиирующее. « 2.12.21

Когда о человеке не говорят, он умирает, верно?

Тогда почему ты живее всех живых, Тэхен?

Знаешь, мне кажется, если я буду молчать о тебе, я умру.

Поэтому говорю о тебе. Пускай и наедине с собой.

Не могу не говорить.

Так много из-за тебя.

Из-за тебя поругался с Хосоком, на этот раз навсегда

из-за тебя чувствую себя так…

так паршиво

знаешь…

(перечеркнуто)

      Он не дописывает. До него доносится звук. Это стук. Тихий, отчетливый стук со стороны окна. Чимин отбрасывает ручку, приподнимается со стула и направляется к источнику звука, одергивает занавеску и … Дождь. Капля за каплей стекают по стеклу с обратной стороны дорожки из влаги, как несколько часов назад Чимин, как несколько минут назад Чимин. Небу грустно, небо плачет вместе с Чимином или за Чимина. Дождь стучит в окно, незваный гость, такой же унылый и печальный, пасмурный. Броский сюжет неожиданной молнией мелькает в голове: утро, он, Тэхен, кухня, панкейки, тарелки с медведями, диалог, улыбки, стук и белая птица… Мозг Чимина решил выплюнуть сон, что тюлью накрывал измотанную психику. Чимин вспомнил, все вспомнил, в мельчайших деталях про себя воспроизвел. Безвольно и бессильно улыбнулся с угасающим теплом. Хороший сон. Ведь его во сне любили. Тэхен любил. Так трагично: он пережил во сне то, что не мог в реальной жизни. Его любили. Его любили взаимно. Пак направляется обратно к столу, берет ручку и продолжает отчет, который от него никто не просил, который никто никогда не проверит.

Сегодня мне приснилось, что ты был рядом. Это был самый лучший сон в моей жизни, Тэхен.

Я не хотел просыпаться.

(на другой странице)

Знаешь, Тэхен,

Я очень надеюсь, что в следующей жизни мы с тобой не встретимся.

Я не хочу страдать.

(с новой строки)

Хотя знаешь, кого я обманываю.

Я бы хотел встретить тебя снова

мое сердце и душа никогда не скажут тебе прощай

Ты мог бы сказать, что выбор у меня есть.

Выбор уйти.

Нет, Тэхен, выбора у меня не стало 4 года назад.

Я сам себя его лишил.

Ты принял решение за меня и сам ушёл.

Я пытался дать себе вариант, а как дать вариант, когда кроме тебя их нет?

Тебя нет нигде, но ты во всём.

***       В комнате стоял полумрак, небольшие встроенные в стены светильники создавали интимную атмосферу, которая располагала к беседе телами. От стен отскакивали яркие непристойные звуки: гремучая и возбуждающая смесь из женских стонов, звонких шлепков кожи о кожу, мужских томных вздохов-рыков. Эстетика нагих потных тел, звериная страсть, желание, эротический танец, смятые простыни. Секс. — С-созда…тель…– очередная волна оргазма, трясущиеся ноги, конвульсии. Создатель умел доводить до исступления. Он не отвечал, лишь довольно собирал стоны своими губами, жадно впивался и чуть прикусывал, словно изголодавшийся хищник. Он продолжал резко и рвано входить во всю длину, растягивая выход, а затем снова входя, но уже нежнее. Чередовал кнут и пряник, доводя жертву под ним до сладостного безумия. Он трахал по-зверски, по-животному, с шифоновым присутствием нежности и участливости в процессе. Совершенно незаинтересованный в том, чтобы доставить удовольствие от секса девушке, он доставлял его, чтобы напоить свое самолюбие и тщеславие. От него никогда не уходили не удовлетворенными. После секса с ним другие были пресными и скучными, совершенно обыденными. Секс с Создателем был вровень кокаину, что дарит эйфорию.       Он трахал до изнеможения, а затем за ниточки вытягивал остатки сил, собирал их, словно росинки, слизывал языком, а потом снова прибоем выбрасывал от бессилия. Он, будто паук, укутывал своих партнерш в кокон из утех, грубых ласк, показательного доминирования, а затем высасывал капля за каплей приторный сок их истомы, их податливого тела, их безусловного обожания, их беспрекословной восторженности. Точно искусный, виртуозный чревовещатель, он обладал ими, заставлял подчиняться. Он доминировал, он властвовал, он удовлетворял, насыщал и одномоментно доводил до крайнего голода. Он бросал из одной крайности в другую. Создатель ускорял свой темп, истязал динамикой настолько, что партнерши через потускневшее сознание выли от бессилия и захлебывались в мольбах. Девушка, что сейчас лежала под ним, тихонько поскуливала от волны наслаждения, обхватив его за талию и двигаясь в такт его движениям, целовала его грудь, плечи в моменты, когда он не увлекал ее во властный поцелуй с языком. Ему даже не приходилось стараться, выкладываться на сто процентов, чтобы каждая сгорала от желания заняться с ним сексом еще раз. Но правило было таковым: дважды в одну реку не заходят, дважды с одной шлюхой не спят. Были ли они действительно шлюхами? Не все, но большинство продавались за внимание его персоны, секс и статус брелка для ключей. Возможно кто-то и очаровывался, даже влюблялся, страдал. Создателю же было безразлично, сопливый театр не особо любил. Презирал тех, кто ковриком под ним стелился, их и имел. Грязно, греховно, терпко, страстно, сладостно, медово-тягуче, оплетающе, обволакивая каждую клетку, до отсутствия мыслей, до пустой черепной коробки, до слез, до сорванного от стонов голоса. Повторив партию из толчков, он резко вышел, дернул девушку на себя, сдернул презерватив и провел членом по ее губам, намекая на иное продолжение. Девушка бессознательно открыла рот и начала посасывать член Тэхена, глубоко вбирая во всю длину, смачно причмокивая. Она старалась делать минет нежно, размеренно, на что Тэхен приподнялся на коленях чуть выше над лежащей под ним девушкой, взял ее за волосы и плотно прижал к своему паху, давая понять, что не нуждается в нежных ощущениях. Она тут же смекнула и ускорила темп. Член Создателя ударялся о внутреннюю стенку горла, доставляя неприятные ощущения, но девушка старалась не обращать на это внимания, максимально расслабляя горло. Она прижималась до упора, следом вынимала член изо рта и водила по нему рукой, разнося по нему свою слюну и смазку. Затем снова брала его в рот и скользила по нему губами. Неожиданно Ким обхватил ее шею, чуть придушив, и начал рвано, дергано двигаться, теперь уже больно вдалбливаясь. Беспощадно трахая ее в рот. По лицу девушки потекли слезы, но она не отстранялась, не смотря на явные приступы рвоты и недостаток кислорода.       Перед глазами в этот момент всплыл сюжет, симметричный данному. Перед глазами теперь не макушка с каштановыми волосами, но с розовыми, лицо не женское и размытое, а совершенно ясное и знакомое. Даже имя обладателя этого лица возникло: Пак Чимин. Он продолжать трахать призрачный образ натянутый на телесную оболочку. Создатель желал. Желал вырвать парнишке эти волосы розовую сахарную вату, содрать его скальп зубами. Заставить каждый миллиметр кровоточить и ныть от боли. Опоить отчаянием. Заставить испытывать адские, безобразные муки. Желал видеть как его собачонка от раза к разу бежит на поломанных конечностях обратно, как в глазах его зверюшки свет меркнет. Хотел испепеляюще обладать. Он желал Пака всецело, всепоглощающе, хищно, без остатка, до куска плоти, до капли крови. Всё должно быть его, для него, по его вине. Пака он искупает в его же криках, мольбах, вопле, отчаянии. Скормит ему ошметки его же души. Неведомое зверство и желание, трясучка, что до остервенения и безумия. Он не отдавал себе в этом отчёт, подсознание за него малевало и калякало безобразные сюжеты полные вздохов и стонов, мольб и слез, до краёв заполненных грехом и отторжением. Он не отдавал себе в этом отчёт, его это пугало, загоняло в дальний угол, зажигало ярость и злость, агрессию. Он не понимал и не хотел понимать. Это не естественно, это аморально, так природой не задумано, таких нужно лечить, таких нужно изолировать, искоренять. Создатель не отпустит свою Собачонку. Они души отдали друг другу, только его заведомо сожрали. Он трахал в рот девушку, он имел Пака. Тэхен кончил ей в рот, издав короткий рык. Создатель любил так делать, так он увенчивал свою победу, показывал превосходство, надменно опускал, прибивал щит к вратам Царьграда*.       После такого акта более он не удостаивал девушки и взгляда. Она продолжала что-то щебетать ему на ухо, не усмирялась говорить разные непотребства, пошлости, пока натягивала свои брендовые шмотки. Он был ко всему глух, попросту не замечал, что рядом с ним все еще кто-то есть. Желаемое получено — больше не интересно. Они всегда уходил первым. Обыденно и бесцветно садился в машину, что стояла около отеля, словно он только что промотал время за нудными переговорами. Утоление сексуальной потребности равно воды попить. Ничего удивительного. Он жестом приказал водителю трогать. В порядке вещей: переступит порог своего кабинета, закажет капучино без сахара с корицей и будет разбирать отчеты, светски беседовать с постояльцами Пантеона, планировать деятельность Бурых. Не в порядке вещей лишь розовая макушка, что прилипла жвачкой к мыслям и мешает сосредоточиться. Гнев от допущенных фантазий распирает, набухает и давит на воспаленное сознание. Моральные принципы бунтуют. Это неправильно, это мерзко, так природой не задумано, аморально, таких лечить нужно, в дурке пожизненно упечь. * * *       Тэхен смиренно, со сталью в глазах, льдом на сердце наблюдал как розовласый парнишка захлебывается в слезах, подрывается и бежит прочь из его кабинета. До ушей доносится топот, его отдаление. Он ровно* застегивает свою ширинку, заправляет рубашку в брюки, поправляет ремень. Настолько постно, настолько обычно, будто в порядке вещей. Он берет бокал, в котором больше не плавают льдинки, и делает глоток. Рука тянется к телефону, что безучастно валяется под стулом. Пара секунд и на экране номер, два гудка и… — Создатель? — Чонгук, последи за ним. Никто не должен знать, что он был у меня. – кидает приказ черствым тоном. — Вас понял, Создатель. – отвечает Первый после Бога. Звонок завершен. На столе стоит бутылка и стакан с полоской янтарного цвета жидкости. Тэхен продолжает сидеть, распластавшись на стуле и смотря на огни ночного Сеула. Розоволосый Пьеро прибежал к прежней Мальвине, а Мальвина больше не та, что прежде… * * *       В Сеул пришел холодный дождь. Вроде декабрь, а погода зябкая, давящая, не предвещающая зимы вовсе. Небо мрачного серого цвета, пелена из депрессии. Стужа такая, что хоть слоями из шерстяной одежды покройся, все равно не поможет. Холод под нее заберется и ледяными руками схватит, дыханием своим опалит, в каждую клеточку твою проникнет. Мерзко, одним словом. Безлико небосклон выжимает свои слезы на город, топит жидкостью, заставляет сострадать. А возможно сам сострадает. Всем, кто сейчас свою душу в равно таких же слезах топит, глушит душевным воплем себя самого, перекричать старается, в таких попытках теряется. Вывеска «Не беспокоить», а в глазах мольба «Спаси меня».       На часах шесть тридцать, из сосуда пустых дум Чимина вытаскивает гнусный Вивальди, которого мерзко играет телефон. Будильник, как напоминание, что сегодня будничный день. Четверг, кажется. Чимин не отдает отчет, какой сегодня день недели. Просто знает число, больше ничего не нужно. Он пустым падает на кровать и берет гаджет в руки. Глаз цепляется за полоску уведомления. Отправитель — Хосок. Содержание: «Прошу, давай поговорим…». Ответа отправитель не получит. Получатель решил: обойдется. Чимин откидывает телефон в сторону. Как же тошно. На нем нет одежды, его кидает от холода в дрожь. Хочется вот так взять и замерзнуть. Разбросанный по кровати парень устало трет красные глаза, которые терзает сухость. Закрывает ладонями лицо. Слишком много всего. Хотелось бы поставить на паузу и оставить. За пару дней скачок на пару лет, душа такой сдвиг с трудом переносит. Не переносит, пытается переносить. Вчера летать хотел, сегодня — с трудом себя волочет, камни будто к щиколоткам привязаны. Вина, разочарование, отчаяние, стыд, безысходность. Они сплетаются воедино, оплетают, давят на крылья, летать не пускают. Однажды в своих заметках он написал:

" Тэхен, ты словно крылья мне подарил

Летать хочется "

      Крылья… Удивительный факт, для того, чтобы ограничить птицу в полете, ей подрезают крылья. Процедура заключается в удалении лишних перьев, чтобы птица не могла взлететь слишком высоко. В то же время такой способ ограничить свободу птицы может пагубно отразиться на ее психике, в особенности, если была причинена боль. Таким образом ее будет легче контролировать, так, она не улетит, не покинет.       А что будет, если крылья подрезать ангелу? Никто не пробовал.       Чиминовы крылья привязали к спине, он же верил, что однажды взлетит. Его лишили возможности лететь и обрекли ползать в ногах. Пак в голове катает мысли, табун которых спотыкается о « что если?». Что если он донесет до Тэхена свои чувства напрямую? Что если вчера он просто его не понял? Что если сегодня все будет иначе? Что если… В голове Чимина сотня ответов на не озвученный им же вопрос «почему?». Почему Тэхен так поступил, почему он так изменился… Почему… Почему… Почему… Парируется бестолковым «потому что». Полемика безрассудства. Ответ ясный, как небо майским утром: мы всегда будем оправдывать тех, кого любим, даже если оправдание абсурдно. Даже если сами отдаленно осознаем, что оно притянуто за уши, не имеет право на существование. Говорят, что Любовь лишили глаз. Слух, смахивающий на правду.       Чимин отстранен от реальности. В его сознании блуждает единственно верное решение, проверенное созданной им же теорией. Ответ сошелся с проверкой, пример для пятиклассника. В попытке сохранить то, что с таким трепетом возводили и оберегали годами, мы становимся одержимы и безумны. Стоит ли осуждать человека, который создал и так долго оберегал греющее его чувство? Для себя каждый найдет ответ. Чимин нашел для себя.       Он стянул себя с кровати и направился к шкафу, вытянул из него вещи. Такой хмурый, монохромный образ: серое худи, асфальтовые джоггеры, у порога неизменно ждут конверсы. Парень бросил взгляд на человека по ту сторону отражающей поверхности, мысленно подбодрил, похлопал по плечу, вымученно утешил натянутой улыбкой. Стандартная процедура, когда говорят соболезнования. Пак закинул в карман телефон, что до сих пор в режиме « не беспокоить».       На улице неугомонно серо льет дождь. Серую квартиру покинул серый человек. От стен отразился звук захлопывающейся двери.       Чимин трезво осознает для чего он идет мимо остановки; для чего намеренно не садится в автобус, что едет прямо до университета; для чего сейчас ловит такси, с какой целью говорит водителю «Элизиум». Он все это ясно понимает, но не отдает себе в этих действиях отчет. Прозрачно накладывается «Хосок был прав», четко выстраивается конструкция из логичных мыслей, что на чаше весов перевесят воздушные чувства, которые в действительности и остатке не весят ничего.       Все это Чимин понимает, но все это Чимин не осознает. В его атмосфере гравитация подчиняется иным законам: чувства весят тонну, разум не весит ничего. Подчиняясь этому закону, желтая машина скользит по петлям асфальта, а петли ведут туда, куда велено, туда, куда безмозглым болванчиком вернешься. Туда, откуда тебя толкнули в противоположном направлении. Но закон физики сработает как надо и тебя вернет туда, откуда толкнули, на это же место, в эту же точку. Чимин пустой, облачный, полый, безликий и грузный. Ждет ли чего-то? Каждый ждет. Надеется ли? Безусловно. Надежду еще никто не смог задушить. Железная коробка на колесах останавливается, из нее выходит розоволосый ангел, облаченный в серый монохром. Чимин ощущает, как быстро его одежда становится влажной. Перед ним черным обелиском стоит здание, что со стороны входа было похоже на тупой треугольник, неправильно растущий вверх. Он поднялся по ступенькам и пересек рубеж входа. Дальше «минотавров» ему уйти не удалось: — Пустите меня. — Клуб сейчас не работает. — Впустите! Мне нужно увидеть Тэхена! То есть… Создателя…– тут же осознает, к кому он направляется. — Вам назначено? Создатель нас не предупреждал. – учтивость и выдержанность безразличия. — Я… Я — Пак Чимин, мне нужно… — Пропустите его. – доносится до ушей незнакомый мелодичный стальной голос, источник которого стоит позади бугаёв.       Охрана отступает моментально и Чимин сталкивается с глазами, что абсолютно не заинтересованно сканируют его. Перед ним стоит парень, что ростом примерно как Тэхен. Парень одет равно как и Пак в монохром, но монохром черный. На нем угольного цвета водолазка с высоким горлом, облегающая накаченную грудь, рельеф пресса, упругие мускулистые руки, заправленная в аспидовые брюки палаццо на широкой резинке. На ногах были черные кожаные броги. На шее парня увесистая, массивная цепь крупного плетения. Лицо его было совершенно, расслаблено, не мелькало и намёка на эмоцию, его украшал пирсинг в нескольких местах. На голове был уложенный андеркат. — Идите за мной. – продолжил незнакомец, тут же поворачиваясь к Паку спиной. Чимин безмолвно последовал за ним. Молча они подошли к лифту, парень приложил к сканеру ключ-карточку, которую достал из кармана, и оба зашли внутрь. Весь их путь сопровождала тишина. Парень по-прежнему не подавал признаков эмоциональности. Через несколько секунд лифт остановился на нужном этаже, двери разъехались в разные стороны, перед ними открылся вытянутый с коридор в горчичных тонах, увешанный картинами с изображением абстракции. Проводник вышел первым, все также безмолвно и отстранено ведя Пака. Казалось, что до Чимина ему совсем нет дела, будто парень следует своему маршруту, а Пак как приложение. Он останавливается напротив черной матовой стеклянной двери, тянет за ручку и открывает, впуская Чимина вперед, входя следом и становясь позади Пака, около двери. Парень переминается с ноги на ногу, не решается выпустить и звук. Ему страшно, необъяснимо почему страшно. Он робко поднимает взгляд и видит как напротив него за столом сидит Тэхен, который читает бумаги, делает в них заметки. — Назови хотя бы одну вескую причину не вышвырнуть тебя отсюда. – не отрываясь от отчётов, с порога, говорит Ким вошедшему. — Я люблю тебя. – выпаливает на одном выдохе, бросается к столу Пак, чьи глаза моментально застилает пелена слез. Он не мог решиться на это. Парнишка сомневался, стоит ли ему вообще говорить Тэхену о своих чувствах. Разделит ли Ким его ношу, которую сам же и взвалил ему на плечи?       Он определённо знал, что нет. Ким — тот самый караван, а Пак — собачонка. Ким самолично подтвердил это. Разум вопит о молчании, сердце развязывает язык.       Любовь задыхается в рыданиях, мутные глаза отказываются воспринимать что-либо. Она приближается к столу, за которым также невозмутимо продолжает сидеть Безразличие, совершенно не обращающее внимания на захлебывающуюся в отчаянии Любовь — Прошу… Пожалуйста… – рвет дыхательные пути обида, сожаление и отчаяние — спутники избитой, никому ненужной любви. — Чимин, – выдыхает раздраженно Тэхен, разминая межбровье, – ты, блять, в уши ебешься или как? Я же сказал: причина, чтобы я тебя за шкирятник не выебнул отсюда. То, что ты мне своим никчёмным отверстием вместо рта высрал, веская причина? –акцентируя внимание на последнем словосочетании, отклоняет мольбу Ким. — Прошу… Позволь хотя бы быть рядом… Умоляю… Я не могу без тебя… Ты мне нужен… – продолжает умолять Пак, чьи глаза уже совершенно ослеплены слезами, – Тэхен, я люблю тебя, люблю, понимаешь? – поднимает свои глаза и смотрит на Тэхена. Мечется в попытках найти отзыв в его омутах, что когда-то космосом были.       В ответ — смех. Ким отбрасывает в сторону бумаги и швыряет ручку и совершенно не по-доброму и не искренне начинает смеяться. Зловеще. Чимину в этот момент определённо точно было слышно, как что-то упало и вдребезги разбилось. Ах, да, это было его сердце. В который раз. — Ебаный извращенец… Неужели ты мог себе вообразить, что я смогу влюбиться в тебя? Ты — ничтожество, Чимин. Ты знаешь это. Неужели ты пришел сюда снова, чтобы удостовериться в этом?       Создатель заливается смехом, Собачонка сгорает в отчаянии. — Ты проебал свои последние извилины? – кажется, вопрос риторический, – Я, блять, никогда, слышишь, никогда не лягу с тобой, чертов ты идиот. Это, блять, мерзко. Это, не естественно и аморально. Ты сам от тебя не блююешь ещё, а? – приподнимается и резко хватает стоящего напротив Пака за волосы, тянет на себя. — Вчера, когда я делал тебе минет, ты так не говорил. – пытается переубедить Пак, сжимая руку Кима на своих волосах. В ответ — боль в районе щеки. — То, что я позволил тебе отсосать, ни о чем не говорит, Собачонка. Знай свое место, пидор. – рычит разъяренный Тэхен. Чимин никогда никому не говорил слово «люблю», даже родным. Тэхену он готов был говорить «люблю» целую вечность. Только вот его «люблю» о гранитную плиту разбивалось и падало, эхом возвращалось бесплодным. — Я люблю тебя… Люблю… Пожалуйста, пойми это, Тэхен. – разъедает гремучая эссенция боли, – Ты же сам мне говорил, помнишь? Помнишь? – сквозь дебри отчаяния достучаться пробудет, – Помнишь, как в той книге? Кто мало верит, тот…       Хватка ослабевает, Тэхен отпускает его волосы и опускается обратно на стул, за секунду аннулировав ярость. — Чимин, что мне может дать твоя любовь? – заинтересовано смотрит парень на Пака, в чьих глазах отражается полное недоумение, – Какой мне прок от того, что ты меня любишь? – будто не было сцены до, задает вопрос, – Смотри, вот допустим, Чонгук, –кивает Тэхен на незнакомца, стоящего в дверном проёме, – Он мне предан, он меня уважает и почитает, – объясняет на пальцах Ким, показывая на Первого после Бога, – Мне это выгодно, как и ему. А что с твоей любовью? Чем она выгодна для меня,– вздох, – Понимаешь, все в этом мире бартер, обмен. Ты даёшь — дают тебе. Без этого никуда. Так вот ответь, какой толк от твоей любви? Он вроде и ножа в руках не держит, а на кусочки Пака режет. А Пак разваливается, молчит. Ему нечего сказать. Чимин улыбается, пока его закапывают сырой.       Действительно, какой прок для Тэхена от любви студента? Тэхена, наверное, любят какие-нибудь богатенькие девушки, а он… А он их в ответ. Потому что прок есть. А от Пака прока нет, как и от его любви. Невыгодное вложение получается. Инфляция тэхеновых нечувств сожрет чиминовы, обесценит.Чимин все эти четыре осени вкладывал в никуда. Слова поразительное средство пытки. Руки оружия не держат, тем не менее человек умирает. Тихо, молча умирает. — Если тебе так важно услышать, – продолжает линчевать, – то… – ледяной металл паузы, совершенно справедливая остановка динамики его речи, – Я никогда тебя не полюблю, более того, я никогда буду испытывать к тебе какие-либо чувства. Понимаешь. Тебе в дурку, блять, надо. – так студено и промерзающе обжигает. «Если и в дурку, то только с тобой. В одну палату» — мелькает ответ в голове. Ким обхватывает лицо Пака своими ладонями и смотрит омутами прямо в душу. В такие моменты Паку кажется, что Ким на само деле умеет чувствовать. Но ему только кажется.       Никогда. Страшное слово. Жестокое. Никогда сознание душит, впиваясь своими когтями в его плоть. Никогда равноценно бесконечности, бесконечной пустоте. Никогда страшная участь всего.

      Никогда ржавым тупым топором отрубает руки Надежды, что тянутся в немой мольбе. Никогда нить жизни Надежды разрезает, ядовито и сладостно улыбаясь. Никогда жестокий палач Любви, чью руку своими отсеченными крепко держит мертвая Надежда.

Витражи мечт и фантазий, что трепетно сплавляются нами, очень хрупки, разбиваясь, они уродуют своего создателя.       Чимин верил в сказку, верил в мечту, что он достучится до Тэхена, найдёт дорогу в его существующее сердце и останется там. Чимин верил, что сможет и делал все ради осуществления своей мечты. Только вот мечты исполняются редко и не у всех людей есть сердце, способное любить. Сейчас витражи этой сказки разбились тем, кто надоумил на нее. Для Пака незыблемо существовало « кто мало верит, тот мало и любит», как оказалось, чтобы любить нужно не только верить, нужно, чтобы не бесплодным было сердце, человека, которого любишь. Чимин понял, что Тэхен был прав: « Никогда не знаешь того ли выбрала твоя душа и выбрала ли душа человека тебя… Принесешь, отдашь самое ценное, а в ответ тишина, что лучше, либо самое ранимое и трепетное об гранитную плиту с размаха. Тогда нечеловечески больно. От такого струны рвутся навсегда.». Точно… Нечеловечески больно и струны рвутся… А еще нутро словно дробится и рассыпается, в труху превращается, а потом рассеивается. То, что сердцем служило, с треском разбивается, грохот устраивает невозможный, оглушительный. У каждого есть лимит, такой рубеж, критическая точка, достигая которую наступает необратимость, необратимость катастрофы, чудовищных последствий, разрушений. До такого может довести лишь неаккуратно брошенные звуки, создающие колющие слова.       Лишили возможности лететь и обрекли вечно ползать в ногах. Крылья до ныне были перевязаны, прижаты к спине, но горели мечтой о полете. Крылья ему, выкручивая, вырвали.       Сейчас же он, с кровоточащими на спине ошметками плоти, стоит перед ним. Перед тем, к кому четыре осени тянулся, мысли о ком внутри горячие источники пробуждали, перед тем, ради кого распускал нитка за ниткой себя самого, перед тем, ради кого отвергал… Перед тем, кто ему эти крылья подарил, а сейчас…сейчас молчаливо их вырвал. Чимин все себя, словно со стороны смотрит на данный сюжет, себя не чувствует, не управляет собой, он полый, оболочкой только иссохшей, разбитой, с пробоинами, с вырванными массивами, без души… Он не сказал ни слова. Молча развернулся и вышел вон. Незнакомец, что привел его на плаху, не смел мешать его уходу. Парень, со стороны, сам для себя вынес вердикт. Пак скрылся за порогом, погряз в горчичного цвета коридоре, со стен на него глазели безобразные формы. Они Чимина не пугали, Чимин страха сейчас не ощущает, только что-то грузом натянутое в грудной клетке. На нитках болтающееся сердце. Чимина не за что осуждать. Он всего лишь хотел быть любимым. Без труда он нашел лестницу и спустился к выходу, бугаи-охранники туманом растворились, парень их не увидел. Словив такси, машинально назвал адрес своего дома. Его не колотило, перед глазами не было ряби, оплело спокойствием, погружало в апатичность, лишь рубцы на запястьях странно горели. * * * — Чонгук, ты знаешь, что делать. – бросает в след за розоволосой макушкой Тэхен, не отводя взгляда от белых листов. — Да, Создатель. Первый после Бога скрывается из поля зрения Кима. Молодой человек заходит в лифт и спускается на нулевой этаж парковки. Размеренно двигается к черному внедорожнику вольво. Машина издает короткий сигнал: дверь открыта. Чонгук садится на водительское сидение и заводит мотор. Автомобиль плавно выезжает с уровня парковки на дорогу. Чону знакомо направление, куда необходимо ехать. Два месяца назад Создатель лично поручил ему разузнать о неком Пак Чимине, его семье, друзьях, образе жизни и прочее. Слежка тоже входила в это поручение. Чонгук с закрытыми глазами мог доехать до приевшегося дома на окраине Сеула. Сейчас он снова направляется к этому дому. Мотив Создателя Чону кристально понятен: парнишка эхо — похороненного им прошлого, которое ухитрилось выжить. Таким, как Создатель, от прошлого необходимо избавляться, любые пятна его выводить. Один лишь вопрос, который не особо волнует, но все же всплывает в голове: «Почему он его не убил?». Со всеми, кто давал о себе знать, отголосками прошлого, Создатель либо лично «видался», либо поручал такие визиты Чонгуку. Сейчас иначе, парнишка еще дышит, даже после второй личной встречи с Создателем. Эту мысль Первый после Бога сразу же вырвал на корню. Создатель так решил. Слово Создателя непоколебимый закон. Создатель — бог, в Элизиуме точно. Вольво тормозит недалеко от дома Чимина. Чонгук наблюдает, как из такси выходит знакомый силуэт в сером монохроме. * * *       Парнишка заходит в подъезд и поднимается на нужный этаж, вводит пароль от замка. Тэхен и здесь тоже. Он скорее свою дату рождения забудет, чем его: 271096, зеленый огонек — дверь отворилась. Чимин достает телефон из кармана, переступив порог квартиры. За ним щелчок дверного замка. Экран сплошь забит уведомлениями от одного единственного абонента: Хосок. Нечаянно парень кликает на сообщение. Статус: прочитано, во всем чате, а через три-два-один… На экране фотография лучезарно улыбающегося парня и надпись «Хосок». Вот оно, солнце перед глазами. Чимин не отвечает, лишь подушечками пальцев проводит по экрану смартфона, невесомо поглаживая знакомое лицо. «Прости, я тебе соврал.» — про себя отвечает на звонок. Парень нажимает на кнопку блокировки, экран погас. Пак не снимает обувь, прямо в ней идет по квартире. Чимин бездыханно плетется в сторону кухни, берет в руки оставленный с утра на столе блокнот и ручку. Безлико подходит к столешнице, зависает подле неё, словно взвешивая за и против, хотя голову не обременяли мысли. Он достал кухонный нож. Совершенно обыкновенный нож, который каждый из нас имеет в своем арсенале. Парень несколько секунд повисел взглядом на металлической глади лезвия, такой холодной, отражающей его самого. Бесцветно усмехнулся: «Прямо как тогда…» — возникло ретроспективой воспоминание, от которого шрамы на руках начали зудеть. Он упал мешком на пол, оперевшись спиной о гарнитур. В одной руке блокнот, ручка и телефон, в другой — лезвие на рукоятке. Пак разблокирует телефон, не обращая внимания на десяток пропущенных от Чона, открывает общий с ним чат и начинает печатать. Парень довольно долго водит пальцами по экрану, зависает над написанным на несколько секунд и… удаляет. Продолжительно давит на иконку «удалить», начинает печатать заново. Десяток секунд — сообщение отправлено. Чимин закрывает глаза. * * * — Хен, он не берет трубку! – выкрикивает Хосок, которому женский голос твердит: «Перезвоните позже»,– Твою мать, Чимин, возьми трубку! – парень мечется из угла в угол, пинает подушки, разбросанные по полу, места себе не находит. С того дня, когда он признался Чимину и поцеловал его, он скрывался в квартире у Юнги. Изливался ему, заливался алкоголем. Изливался долго, заливался не очень. Юнги позволил лишь притупить боль, затуманить мысли, но не забыться. Сейчас же вместе с ним ходит по квартире и не находит в ней места. Аналогично ему вне себя от волнения. — Хосок, сбавь обороты, может все в норме, возможно он спит. – сам себя старается успокоить предположениями, от которых уже голова вздувается. — Какой нахер спит?! Он вчера был с ним! С этим ублюдком! С Тэхеном! – В Чоне сейчас напополам волнения и ярости. На лице Чона гримаса злости, отчаяния, боли и опасений. С Чимином же все хорошо? Хосок берется снова позвонить, но иглой протыкает сообщение, долгожданный ответ. Хосок моментально все понял. Первой же буквой пробило понимание происходящего. Чон без слов подрывается и стрелой выбегает из юнгиевой квартиры. Нет… Нет… Не может быть… Только не это… Он же ему обещал. Хосок в сотый раз набирает номер Пака, слышит гудки. Они бесплодно отражаются от перепонок. Хосок надеется услышать голос, его голос. Юнги оставлен в оглушающем непонимании, оборванном осознании, подвешен.        На ходу Хосок разблокирует машину, впечатывается в сидение, заводит и вдавливает педаль газа до упора. Седан подрывается и мчится в сторону трассы, дорогу до дома Чимина знает наизусть, с закрытыми глазами доехать может. С неба льет тяжелыми потоками, трасса скользкая, дворники на лобовом ходуном, видимость близится к нулю, седан Хосока превышает любые допустимые лимиты скорости. В голове лишь одна затмевающая остальное мысль: «Лишь бы успеть».       У Хосока на экране высветилась нить сообщения, которая нутро оборваться заставила: «Хоби, прости, я не сдержал обещание.» * * *

» Хоби, прости, я не сдержал обещание.»

Статус: отправлено 10:15:33

Статус: доставлено 10:15:34

      Экран телефона гаснет. Чимин отбрасывает его в сторону. Чимин закрывает глаза, делает глубокий вдох, глубокий выдох. Открывает глаза. Осматривается вокруг, нежно касается взглядом каждой детали. Он поднимает пустые и измученные, бессильные глаза в потолок. Ему бы хотелось, чтобы не было больно, ему бы хотелось, чтобы эту функцию отключили, чтобы сейчас его не разрывало, не полосовало, не разъедало, не пучило. Все бы отдал за чудесную пилюлю. А он всего лишь хотел на цыпочках не то, что по следам иди, рядом, чтобы не стереть, чтобы своих не оставить. Тенью волочиться и этим жить. Лишь бы рядом, лишь бы одним воздухом. Он без него не мог дышать, забыл, что умел когда-то. Потому что по-иному не может, потому что инвалидом сам себя сделал. Эта любовь была для него костылями при здоровых ногах. Он без них не мог ходить. Забыл, что умел когда-то. Сам, насильно, вышивал годами на собственном теле нитями страдания ядовитое и губящее его самого слово из пяти букв в двух слогах. Такое ненавистное и такое желанное. «Люблю» кровоточащее. Любовь имеет множество форм, но почему Чимину досталась самая уродливая? Изуродованная, хромая, искалеченная, обезображенная, страдания и боль причиняющая. Боль не может уместиться в одном лишь человеке, поэтому она выходит наружу через крики, оскорбления, удары, увечья, самоувечья. Боль имеет гору способов выйти за пределы человека. Но иногда не выходит. Что гораздо страшнее. От такого сердце обычно рвется. Иногда боль доказывает, что мы живы. Чимину она доказала, что он настолько живой, что уже одной ногой в могиле. Нож бы в сердце да поглубже всадить, по самую рукоятку, чтобы лезвие с обратной стороны и не билось больше, не раздражало.       Чимин закрывает глаза, делает вдох, прижимает лезвие ножа к запястью и сильно вжимает его, полосует, старается вонзить как можно глубже. Ретроспектива ударяет обухом трезвое сознание. Раз — линия после тверди металла, тонкая линия, что сразу же заполнилась алой жидкостью. Ожидание. Чимин притупленно и глухо наблюдает за тем, как поверх старых шрамов проступает кровавая нить. Два — линия после тверди металла, жжение после — маяк для сознания, что скоро будет не здесь. Три — линия после тверди металла, — без сознания в вакуумной пустоте. Раз-два-три. Чудовищная считалочка, на каждый счет которой, — увечья на руках. Пак вдавливает нож глубже и остервенело с каждым разом, оставив на левой руке несколько поперечных увечий. Кровоточащие каньоны на запястьях горели и пульсировали, а в голове мысль, вписывающаяся в одно предложение…       «Даже если ты делаешь мне больно, я все равно найду способ быть с тобой»       Иллюзиями кормятся несчастные, Чимин вышел за грань. Он поднял осколки хрустальной мечты и ими же самолично наносил себе увечья. По руке обильно стекает кровь, Пак пододвигает к себе лежащий на полу блокнот и берет ручку. Начинает писать, сквозь накатывающую слабость: «2.12.21

что ж, думаю, это моя последняя запись.

в моем мире ты был одним из чудес света

знаешь,

а я ведь существую ради тебя, Тэхен…

не могу писать много, да и …

Он глубоко вздыхает, писать становится тяжелее, окружение плывет.

для меня не чувствовать себя рядом с тобой — похоронить себя заживо

я ухожу

пожалуйста не забывай как сильно я тебя любил »

      Пока он писал, на блокнот упала пара капель крови, он с усилием откинул его от себя. Уже онемевшей рукой он взял нож. Предмет выскальзывал из руки, Пак не в состоянии был ухватить его, но насильно заставлял сжать отказывающую конечность. Он вонзил в правую руку нож и вдавил лезвие в плоть, оставляя глубокий порез сначала в середине запястья, ведя к локтевой ямке. Он воткнул нож слишком сильно, тут же запульсировала новая кровавая нить. Затем, рядом, он оставил такую же, но короче, рука отказалась следовать его желанию. Чимина окутала слабость, хотелось спать. Тело обернулось ватным, бесчувственным, ощущалось тепло, что высокими перчатками ложилось на руки. Он огляделся вокруг: с обеих сторон росли алые озера. Парень закрыл глаза. В голове отчётливо раздаётся монолог из двух реплик:

« Я тебя безумно люблю.

Я тебя люто ненавижу.

Нити отпускают душу. Дальше только мрак и пустота

Я тебя…

Ты навсегда в моих жилах»

      Алый цвет дарит Любовь, а Смерть вливает синеву. * * *       Хосок вдавливает педаль до отказа, глаза уже не различают дороги, не то от дождя, не то от слез. Без устали он набирает и сбрасывает номер Чимина, сердце колотится с частотой триста ударов в минуту. Хосок нутром чувствует что-то неладное, Чона рвет изнутри. Его злит это бессилие. Перед ним едет грузовик, Чон не в состоянии ждать, он решается на обгон. Хосок выполнял этот прием не раз, поэтому без колебаний решается сделать это и сейчас, но… Дождь, скользкая трасса, застланные слезами глаза… Хосок выехал на встречную полосу и… Последнее, что он помнит, это яркий теплый свет, ощущение холодных капель дождя, тепло в районе головы и груди, кажется, мир вверх ногами, громкий гул и Чимин… да… нужно быстрее к Чимину… Дальше Хосок не помнит ничего, только образ улыбающегося Чимина, его теплые руки на своем лице и грустное «Прости». * * *       Судьба играет грязно, никогда честно и справедливо.       Они попали в одно место, но на разные этажи, с разностью в два часа.