Прелюдия

Сила — это инструмент. Возможно, это самое эффективное оружие, на которое может рассчитывать живущий в этом мире, таком большом и в то же время таком крошечном, окруженном Титанами со всех сторон. Они — реальность, на которую так стараются не обращать внимания. И славное неведение распускается во всей красе на рассвете, когда за Стеной начинают грохотать шаги. Кто может поступиться властью? Даже если это будет крохотная ее часть. Отказаться от власти — значит, преумножив, отдать ее другому. А это уже — слишком много. И лучше бы силе этой оказаться в руках правильного человека. Для проститутки вроде него, как думал Леви, слушая вопрос Эрвина, подобное будет ужасно дискомфортно. — Так ты хочешь связать меня? — отвечает он, внимательно смотря на блондина, — и почему же ты думаешь, что я разрешу? Всего на мгновение Эрвин позволяет себе расслабиться и улыбнуться. Пришло время признать: этот вызывающий взгляд очень возбуждает брюнета. То, что это вызывает такие чувства, означает, что сейчас весь контроль — в руках Смита. Леви снова напоминает себе об этом, не сводя с Эрвина глаз. Сейчас он словно сам толкает себя к обрыву, что крайне опасно в такого рода работе. — Я просто хотел бы связать тебя, ничего больше. Никаких подводных камней или скрытых смыслов. Аккерман допивает свой чай. Медленно двигая чашку по столу, он погружается в размышления. Разве возможен секс без проститутки? Клиент дает деньги, но именно проститутка предоставляет услугу. Именно ей все должно быть подконтрольно. — Ты до этого кого-нибудь связывал? — Нет. — И как ты планируешь сделать это со мной, если у тебя нет опыта? — Могу делать так, как скажешь. Уверен, у тебя опыт определенно есть. Небесно-голубые глаза смотрят хищно, пожирая кусочек за кусочком. По крайней мере, Леви ощущает себя именно так. Приходится признать, что теперь Златовласка — клиент, приход которого в таверну не вызвает негативных чувств. По крайней мере, за Эрвином приятно наблюдать, ведь он, к счастью, подходит под определение «красоты», которое выработал за столько лет Аккерман. Так что... Позволить связать себя — значит дать Смиту слишком много власти. Учитывая то, что блондин и так имел некоторые рычаги давления в своем распоряжении, позволять ему еще больше — риск, который может обернуться ошибкой. Однако, эта идея действительно заводит. Похоть — это инструмент, притом ужасно разрушительный. Если она существует между мужчиной и женщиной — может появиться нежелательная беременность. То, что находится между твоих ног (и не важно, влагалище это или член) — может оказаться во власти другого человека. И тогда ты уже не будешь принадлежать себе. В его профессии возбуждение — одновременно и инструмент, и опасность. Что же выбрать? Рука Эрвина словно наталкивает на нужный ответ, мужчина переплетается с Леви пальцами, поглаживая фаланги подушечками. — Хорошо, но только руки. На ноги даже не рассчитывай. Пусть я не очень сильный, но знаю, как пользоваться оружием, которое припрятано в моей комнате, — говорит Аккерман, — я предупредил. Смит приоткрывает губы. Брюнет в это время уже поднимается со стула и накидывает на плечи плащ, стараясь всячески скрыть начинающий наливаться стояк от любопытного взгляда Златовласки. А ведь стоило лишь посмотреть на эти губы и ощутить прикосновения рук. Жалкое зрелище. На улице теперь едва ли снежно: зима пошла на спад, подбираясь к своему концу. Уже превратившийся в плотную массу на земле, снег поскрипывал под сапогами идущего позади Эрвина. Маленькие и мокрые февральские снежинки, летящие с хмурого неба, навевали мысли о прошедшей неделе. К сожалению, воспоминания эти приходили в голову Леви далеко не впервые. Он не должен возбуждаться из-за клиента, черт возьми. Но как не возбуждаться? Блондин не говорил и не делал ничего особенного, в этом плане он был вполне обычным клиентом. Впрочем, Леви терялся, вспоминая его взгляд. Никто не смотрел ему в глаза так проникновенно во время мастурбации. Не говоря уже о том моменте, когда Смит не отводил с него взгляда во время секса втроем. Аккерман никогда прежде не видел такого откровенного любопытства в глазах, которые смотрели не в зеркало, а на него самого. И Эрвин всегда смотрел только на него, а не на себя. Снова та же комната. Снова ловкие движения, избавляющие от одежды. Снова тот же легкий звон, с которым монеты опускаются на камин. — Сколько там времени? — уточняет Леви, резко понимая, что никогда не задавал этот вопрос прежде. Это раздражение отвлекает. — Второй час ночи пошел. Расстегивая рукава рубашки, брюнет немного отступает назад, чтобы посмотреть на часы. Стрелка перевалила за полночь и почти достигла значения единицы на циферблате. Леви переводит взгляд на Эрвина, который стоит к нему спиной. Наблюдает за тем, как блондин снимает свою одежду, явно сшитую на заказ и выглядящую очень прилично. Кремовые цвета добавляют строгости этому красавцу. Чем он занимается в обычной жизни, когда не приходит сюда, чтобы забыться? И что он пытается забыть? Аккерман качает головой и тоже поворачивается спиной. Сам раздевается и укладывает одежду на спинке стула, как и всегда. Когда пальцы разглаживают складки на ткани сложенной одежды, он чувствует как его приобнимают за плечи, а поцелуй касается волос на затылке. Какого черта? — До пяти минут четвертого, — говорит Смит, а Леви едва поворачивается к нему с спиной. — Делай, блять, что угодно, — как-то слишком резко отвечает он. Теперь всем процессом руководят руки Эрвина. Они прислоняют спиной к зеркалу. Аккерман дрожит, чувствуя холод гладкой поверности, а опуская взгляд видит весьма будоражащую картину: Эрвин тем временем уже ласкает его твердый член ладонью, стоя перед ним на коленях. Несколькими секундами позже возбужденная плоть оказывается в горячем и влажном рту, а блондин начинает двигать головой незамедлительно. В это же мгновение он поднимает взгляд на Леви, не останавливаясь. Брюнет ахает. Он ненавидит то, с какой искренностью срывается этот вздох. Такие ощущения сбивают с толку, стирают грань между банальной работой и удовольствием. С Эрвином он чувствует себя особенно неловко. И эта неловкость начала лишь возрастать с того дня, когда глаза Смита пожирали его, в то время как сам Аккерман стонал, словно течная сучка, наслаждаясь членом Фарлана. Что, если однажды он все-таки поддастся этому возбуждению, которое начал испытывать? Что если позволит слететь с губ искренним стонам в присутствии Эрвина, который, несомненно, не упустит этого момента? Мужчина вплетает пальцы в светлые волосы. Они ощущаются очень странно, слегка смазанные лосьоном. Тяжелые на вид пряди, оказывается, такие мягкие на ощупь. Опрятные. Леви прикусывает губу. — Разве ты не собирался меня связать? — уточняет он, дыша теперь чаще. Эрвин кивает, не прекращая двигать головой, не прекращая смотреть на него снизу вверх. И у него получается неплохо, весьма неплохо. Аккерман видит, как глаза мужчины горят энтузиазмом, как жаден и внимателен Смит к деталям, отчего язык ласкает член просто безукоризненно, именно так и именно там, где надо. Они смотрят друг на друга, прямо как в прошлый раз. Теперь взгляд Эрвина прикован отнюдь не к зеркалу, а сам он на мгновение отстраняется. — Могу я кое о чем спросить? — что-то в нем меняется, теперь он выглядеть серьезным. Раньше бы Леви посчитал, что это — жутковато, но теперь... Едва ли. Нет, он совершенно не находит это жутким. Это выглядит скорее... — О чем? — Аккерман не убирает руки со светловолосой головы. — Хочу знать, нравится ли тебе. — И чего ты от меня хочешь? — Скажи мне. — По рукам. Эрвин снова вобрал член в рот. И даже от одного ощущения губ, которые так плотно обхватили головку, уже через секунду упирающуюся в твердое и влажное небо, у Леви невольно перехватило дыхание. Он прекрасно помнит и повторяет, словно мантру: отказываться от контроля — неразумно, возбуждаться настолько сильно из-за рядового клиента — неправильно. Приходится прокручивать в голове мысли о том, что осталось еще три часа, а Смит хочет... Хочет услышать то, чего Леви сказать ему не сумеет. Приходящие сюда мужчины просили его об этом несметное количество раз. Просто бессчетное. Почему же именно в этот раз такая просьба становится непосильным испытанием? Дело в этом взгляде? Все из-за того, что он так отвлекает Аккермана от его работы? Все из-за этого рта, который так умело и с такой ненасытностью продолжает подталкивать его к пику возбуждения? — Перестань смотреть на меня. Эрвин снова отстраняется, но взгляда не отводит. — Почему? — Потому что ты меня отвлекаешь. — Тогда можешь закрыть глаза. Конечно, Леви может. Лишь в таком случае он сохранит хотя бы жалкие крохи самообладания. Он опускает веки. Но даже не смотря на это, словами невозможно выразить те ощущения, которые он испытывает сейчас, когда все естество напрягается и поднимается навстречу умопомрачительному блаженству. Аккерман может лишь издавать робкие стоны, чувствуя, как судорогой удовольствия сводит пах, а глаза закатываются от напряжения. Приходится открыть их. Рука сжимает волосы Смита. Срывается утробный стон. — Златовласка, я сейчас кончу... Эрвин продвигает член до конца, проталкивает его прямо в горло. Перед глазами Леви — золотистая копна, прижимающаяся к собственному паху. Он кончает, вскрикивает коротко, а энергия тут же покидает тело. Ноги начинают дрожать от слабости и холода, который он снова ощущает спиной. По ней бегут мурашки нестройными рядами. Сильные руки относят его на кровать, затаскивают под одеяло. Чужое тело прижимается плотно, ладони заключают в объятия, губы целуют, а голова опускается на все еще нестройно вздымающуюся грудь Аккермана. — Ты ужасно меня заводишь, Леви. Какого ответа он ожидает? Блондин слишком переоценивает их сугубо деловую связь, и это начинает беспокоить. И в то же время это рождает заинтересованность, в которой Леви даже мысленно не хочет себе признаваться. — Я имею в виду.., — Смит устраивается поудобнее на груди брюнета. Он пальцами сминает талию, и это кажется даже более интимным, чем секс, — это помогает... Очень, очень помогает.., — без дальнейших объяснений и церемоний, Эрвин остался в таком положении, обнимая своего спасителя в течение достаточно долгого времени. Фарлан и Изабель называют Леви человеком, способным на большое сострадание. Даже если он притворяется, словно ему на все плевать. И он знает, что они правы. Иногда кажется, что и сострадание — это инструмент, благодаря которому можно продавать удовольствие. Сострадание помогает даже самому клиенту, ведь оно — верный спутник удовольствия. Когда, запутавшийся и потерявшийся, он просит у своей шлюхи вещи, которые не всегда можно получить в реальном мире. Точно так же и с вещью, которую не всегда можно дать. Понимание. Как в истории той леди, которая спит с Фарланом трижды в неделю — все завязано на одном простом механизме. Проститутки дают удовольствие в обмен на деньги, но оно не всегда сугубо физическое. Иногда приятно насладиться чем-то эмоционально. Потому что иногда людям нужно просто поговорить, притвориться, что того одиночества, которое они испытывают — не существует. Что пустоты, которая разверзлась в груди, нет. Даже если она напоминает о себе ежеминутно. Златовласка, должно быть, одинок. Что-то на него давит, что-то его беспокоит. Леви едва ли способен судить о точных причинах, но, судя по тишине, которая окружает их уже несколько минут, он может сделать один точный вывод: возможно, Смит не нуждается в разговорах. Не зря ведь тот упоминал, что Леви его заводит как никто другой. Задержав эту мысль в голове, Аккерман встает. Открывает шкаф и приподнимается на цыпочках. На верхней полке лежат веревки, которые через секунду оказываются в руках брюнета. Он возвращается на кровать, садясь рядом с Эрвином и демонстрируя их. — Ты все еще хочешь меня связать? Блондин улыбается. — Конечно. Оба мужчины забираются на матрас и стоят, упираясь в него коленями. Аккерман протягивает веревки партнеру, дает краткие указания. Это занимает несколько минут, но в конце концов Эрвину удается правильно завязать безопасные узлы. Это самое простое, чему его мог обучить Леви: трижды обвязать вокруг талии, перекинуть концы через плечи и закрепить с их помощью запястья над головой. Теперь, когда верхняя часть тела стала неподвижна, Смит осторожно опустил брюнета на середину кровати, сразу же раздвигая тонкие ноги. Сегодня мышцы Леви не были разработаны: он оставил эту работу для Эрвина, даже если тот будет не в восторге от подобных обязанностей. Проклятье. Мужчина берет в руки бутылочку масла, которую Аккерман предусмотрительно оставил на тумбочке, и уже через несколько секунд начинает медленно разрабатывать вход Леви. Он делает это лишь одним пальцем, за что последний ему молчаливо благодарен. Многие любят использовать сразу два, три, а то и все четыре, и мало кто знает, что одного крупного, достаточно длинного пальца более, чем достаточно, если делать все правильно. — Хах.., — коротко выдыхает Леви, чувствуя, как палец начинает массировать простату. — Вот оно, — шепчет Эрвин, снова глядя брюнету в глаза. Аккерман не отводит взгляда. Глазами старается выразить нетерпение. Быть связанным — значит отдавать власть тому, кто в свою очередь не стиснут веревками. Сейчас вся его безопасность в руках этого человека. И понимая это, Леви чувствует себя уязвимым. Точно такое же чувство появляется внутри, когда Эрвин смотрит на него. Именно этот пристальный взгляд вызывает эти отвратительные ощущения, вспарывая острым ланцетом едва зажившие раны.

«Слабый сопляк. Слишком слабый».

Хрупкость. Она идет рука об руку с удовольствием, когда его анализируют. Слабость тоже. Ненавязчивый анализ, нестерпимый в такой эгоистичной профессии. Ведь Леви совершенно не знает, как бороться с такого вида слабостью. Именно это он ненавидит в себе сильнее всего. Эрвин, подхватывая брюнета под ноги, проникает сразу до конца. Приподнимает бедра, устраиваясь поудобнее. Не сводит глаз. Леви, в свою очередь, смотрит так же внимательно. Желание Смита трахнуть это тело с привычной грубостью сочится через этот упорный взгляд. Аккерман начинает чувствовать идеальную стимуляцию простаты, когда горячая головка трется об нее именно так, как ему это нравится. Он стонет. Собственный член, снова твердый и покрытый подтеками смазки, возбужденно дергается, после чего Эрвин обхватывает его и крепко сжимает в ладони, надрачивая. Дискомфорт запускает в сознание свои щупальца: Леви видит, как в него проникают, он чувствует, как ему мастурбируют, он знает, как за ним наблюдают с этой чертовой одержимостью. Он чувствует себя беспомощным. — Блонди... Ужасно, ужасно беспомощным.

«Ты слаб!»

И это его возбуждает. Блять, это его действительно возбуждает. Но Эрвин не должен знать. Никто не должен знать. Хочется притвориться, что это — просто работа. Что удовольствие — прерогатива клиента. Он ощущает себя грязным. Но это чертовски сильно заводит. Леви больше не может бороться с этим смелым и прямым взглядом, от которого внутри разгорается разрушительный пожар. Этот взгляд пронизывает насквозь, заводит за грань, а бедра Смита тем временем таранят самую чувствительную точку с той же силой, с которой это всегда делал Фарлан. Блондину что-то от него нужно. Нужно что-то ужасно важное. Его настолько сильно возбуждает осознание того, что он трахает беспомощного Аккермана, что чувства слетают с предохранителя и приходит желаемое забытье. — Ох, Леви..., — стонет Эрвин, ускоряясь. Он впервые издает такой звук перед тем, как кончить. В это же время Леви изнутри сжирает пламя, которое лишь подстегивает продолжающий вбиваться внутрь член, каждый раз упирающийся в безумно чувствительное место в то время, как сам мужчина совершенно не в состоянии пошевелиться. Напряжение, сковывающее тело, становится невыносимым. Ему нужно освободиться. Но он не может. И от этого по рукам идут мурашки, а внутри все приятно сдавливает от возбуждения. Сейчас он готов кончить буквально от всего: от этого члена, от этого тела, от этих рук и, черт возьми, этого взгляда, который запрещает излиться. — Черт...! Вокруг все начинает терять очертания и расплываться. Картинка — как в зеркале. За исключением того, что зеркала сейчас нет. Эрвин — лишь отражение Эрвина, когда он вскрикивает, когда входит быстрыми и резкими толчками. Леви — лишь отражение Леви, когда он стонет от удовольствия, которое смешалось с болью, когда чувствует себя слишком беспомощно, не способный реагировать иначе рядом с этим мужчиной. Брюнет снова смотрит в бездну глаз напротив. Глаз, что снова пожирают жадно. Это слишком интимно. В этом слишком много правды. Этим слишком сильно обнажается натура.

«Ты гребаный слабак!»

В этом нет ничего, кроме честности. — Эрвин..! — раздается стон, когда ласки ладони и члена, жар тела и бездонность взгляда заставляют его кончить на собственный живот. Леви словно оказался в эпицентре огромного костра, в который его бессильное тело оказалось брошено в разгар самого откровенного и самого зрелищного удовольствия. Блондин кончает следом, также выкрикивая имя Аккермана. В его голосе в этот момент слышится загадочная для брюнета агония. Оба тела пробирает дрожь, а Смит просто валится на Леви сверху. Последний содрогается, и это невозможно унять, потому что Эрвин тоже подрагивает. К тому же его тело придавливает к кровати, душит. Это было великолепно. Другими словами Леви не может выразить то удовольствие, которое пустили десятком разрядов через него. Он делает глубокий вдох, пытаясь успокоить собственное тело, но безуспешно. Все, начиная с самого глубокого нутра, по-прежнему пульсирует и неуемно дрожит, в то время как взяв контроль над телом сам Аккерман пытается сопротивляться этой мягкой и честной реакции. — Почему ты делаешь это со мной? — вопрос почти беззвучен, но любопытство все еще живо, и оно впивается своими когтями так же сильно, как и наслаждение. Эрвин не отвечает. Следующие несколько минут он затрачивает на то, чтобы развязать узлы. Закончив, без лишних слов Смит бросает веревку на пол и снова заключает Леви в объятия, согревая под одеялом. Он целует Аккермана в губы и снова устраивается на его груди. — Когда ты должен молчать и жить во лжи, потому что знаешь, что как только скажешь слово — все испортишь... Единственное, что может утешить — это ощущение, что что-то в твоей жалкой жизни все-таки реально. Леви поворачивается к часам. Каким-то образом все три часа уже успели пройти. Пришло время прощаться. — Ох, время.., — шепотом практически выругивается Эрвин, пытаясь встать. Но брюнет не позволяет. — И так уже слишком поздно. Да и я слишком устал, чтобы брать новые заказы. Останься до рассвета, — говорит он, уже заведомо уверенный в том, что завтра пожалеет об этом. — Спасибо, Леви, — тихо отвечает Эрвин, буквально сворачиваясь калачиком рядом. Минуты тянутся за минутами. Настенным часам в этой комнате уже нет никакого логического применения. Лежа на белой кровати, Леви смотрел в потолок, а Смит посапывал рядом. Жить во лжи — значит жить без цели. Именно это Аккерман и делает, продавая себя за деньги, в которых больше не нуждается. Изабель уже покинула Подземный город. Ей больше не придется раздвигать ноги за корку хлеба, а значит, им больше не нужно такое количество золотых монет. Но Леви по-прежнему нужно копить, чтобы успешно лгать самому себе. Потому что у этого действия больше нет иного смысла. Поступки, в которых нет цели — сами по себе бессмысленны. Проблема лишь в том, что... Что произойдет, когда тело потеряет свою красоту? Что случится, когда он не сможет больше продавать его? Что если в какой-то момент Изабель перестанет нуждаться в помощи? Что будет, когда он лишится всего этого? Ведь это — единственное, что у него есть и единственное, что он умеет делать. Чем Леви станет, не продавая себя? Пустота в груди перерастет его самого, и он никогда не сможет ее заполнить. Словно перо, опускающееся в бездну, состоящую из ничего. Он сам станет пустотой. Или не станет. Потому что уже стал.