Прелюдия

Выбор — это инструмент. Хороший выбор может изменить всю жизнь, плохой — разрушить ее навсегда. Но есть лишь одна вещь, в которой Эрвин сегодня вечером определенно убежден, когда Леви, оседлав его член, скачет на нем, двигаясь неистово и от этого прекрасно. Он придерживает Аккермана, твердо уверенный в этом:

сожаление — это не инструмент. Равно как и вина. Когда ты позволяешь им заполнить свое сердце — подписываешь себе смертный приговор.

И он движется как раз по этому пути. Решение, сожаление, чувство вины... Все это — часть одного набора. Один пагубный выбор влияет, соответственно, и на следующий. Кроме того, так человек рискует и вовсе потерять возможность выбирать самостоятельно. Неведение — это тоже приговор. Для тех, кто не знает о существовании определенных вещей, он заключен в тишине. Перед глазами снова Армин Арлерт: мальчик грустно покидает класс, так как Эрвин решил скрыть от него правду. Он отказал Армину в той вещи, которой всю жизнь сам безумно жаждал. Только знание способно побудить человека к тому, чтобы мыслить, подвергать сомнению окружающую реальность. И, отняв это у Арлерта, блондин чувствует, что сам утратил право выбора. Поэтому сейчас он просто стонет, толкаясь синхронно навстречу Леви, стараясь делать в свою очередь то, что должен. Получать удовольствие. Доставлять удовольствие. Эрвин делает это, потому что чувствует себя виноватым. Ему жаль. Ведь он устал лгать, и прежде всего устал лгать самому себе. Он вскрикивает резко и сдавленно, кончая вглубь разгоряченного нутра Аккермана. Последний, обладая колоссальным талантом и чувством такта, начинает двигаться медленно, с большим чувством, словно в замедленной съемке. Смит же в этот момент находится на самой вершине откровенного блаженства. Последний шумный вздох оглашает комнату: Эрвин выжат до последней капли. Брюнет тем временем встает и идет умываться в противоположный угол комнаты. Смит наблюдает за этим. Столь очаровательное, буквально неземное создание. Сколько грубой, дикой красоты в этом теле. Даже когда Леви делает что-то столь тривиальное, как сейчас, вытирая сперму и остатки масла, он всем своим естеством изящен и элегантен. Совершенно не от мира сего. Леви — абсолютно иной. Он не имеет ничего общего с теми, кто проживает свою жалкую жизнь внутри этих жалких Стен, построенных на плодоносной почве неведения. Леви — инструмент. Он помогает забыться. Но вместе с тем понятно, что их связь регулируется всего лишь деньгами. Это — ее изначальная природа. Сейчас Эрвин ощутил еще большее одиночество, чем когда увидел полицейских, однажды зайдя в свой дом. В тот день он потерял отца и обрел это чувство. Это случилось из-за него. По его вине. По вине сильных мира сего, само собой, тоже. Но прежде всего по вине глупости маленького любопытного пацана. В тот день на его щиколотках плотно защелкнулись неподъемные кандалы. Погружаясь в изнеможение, Эрвин уже не знал, сможет ли сделать еще один шаг. — У тебя здесь есть вода, верно? — уточнил Смит, — я бы хотел смыть смазку и сперму. — Конечно, — без промедлений ответил Леви. Открыв тумбочку, что стояла рядом с кроватью, он извлек оттуда кувшин с водой. Брюнет уже не раз за эти пять ночей пользовался им, чтобы обмыться, делая это прямо на глазах Эрвина. Подобное, помимо общего порядка, который мужчина поддерживал в своей комнате, рождало в голове Смита весьма простой вывод: Аккерман — тот еще чистюля. И блондину это, определенно, нравилось. Поднимаясь на ноги, он взял носовой платок, который Леви смочил в воде и тщательно отжал над кувшином. Убрав с тела все остатки былой страсти и удовольствия, Эрвин, как и прежде, бросил этот маленький кусок тонкой ткани на пол. Следом он лег на кровать. Брюнет тут же пристроился рядом. Ночь, что опустилась на Шиганшину, была особенно снежной сегодня. Леви сразу свернулся калачиком, прижимаясь плотнее. Обнимаясь, мужчины смотрели друг на друга долго и внимательно,а оба холодных тела никак не могли согреться, даже не смотря на недавнее жаркое, обжигающее удовлетворение. Наслаждение всегда ужасно коротко. Эрвин заплатил за три часа, но Леви сказал, что тот может остаться до рассвета, как и на прошлой неделе. Смит все еще не понимает, почему же ему разрешено оставаться тут дольше оплаченного времени, но не отказывается, пользуясь такой привилегией. Забывает, что часы вообще существуют. Воображает, словно они — любовники, которые занимаются сексом из удовольствия, а он сам — не клиент с явными признаками депрессии и похотливая проститутка. Очень хочется узнать, почему же ему позволено спать здесь, но вопрос так и остается неозвученным. Эта информация в любом случае ничего не изменит. — Ты достаточно забылся, Златовласка? Или хочешь, чтобы я помог тебе забыть еще о чем-нибудь? — задает в свою очередь вопрос Леви, лежа комочком и плотно прижимаясь лицом к груди Смита. Блондин переводит взгляд на окно. Серые занавески скрывают мир, что находится по ту сторону стекла. Хочется сказать:

«да, я наконец забыл».

Но это неправда. А отрицать правду — бесполезно. — Просто дай мне пару минут.., — голос звучит измученно. Он уже не столь молод, и заниматься сексом по несколько раз за ночь не так-то просто. Но Леви вдохновляет его. Именно. Ненарочно или же намеренно, Аккерман — продавец удовольствия. И он прекрасно знает, что забытье тоже квалифицируется как таковое. Может именно поэтому, прижавшись к Эрвину, брюнет начинает покрывать поцелуями его грудь. Он касается губами медленно, проводит ими по россыпи золотистых волосков на груди и останавливается у правого соска. Еще секунда, и обхватывает его губами, начиная посасывать аккуратно. В этом действии нет напора или нетерпения. Делая это, Леви выглядит безумно мягко, нестерпимо нежно. Но минуты проходят, и вместе с этим он становится более настойчивым, более грубым. Смит с неизвестно откуда взявшейся силой прижимает брюнета к себе, сжимает в объятиях, начинает дышать шумнее, чаще. Его ласкают так впервые. И ему это по вкусу. — Сильнее.., — просит Эрвин, чувствуя, как сознание снова застилает туман, скрывающий в себе все воспоминания. Но нет, он не стирает их полностью. Смиту бы хотелось думать, что это на самом деле не так. Однако, что-то всегда остается внутри, и ему приходится просто принять это сейчас. Быстротечное удовольствие. Подделка. Ничто из этого не реально. У него никого нет. Некому рассказать о своих чувствах, тех, которые приходится отпускать раз за разом. Никого не волнует, что каждое утро приходится прикладывать сверхчеловеческие усилия, чтобы просто подняться с кровати. Ни одного человека не заботит, что его невидящий взор старается казаться живым, в то время как вечно напряженный разум находится в вечном поиске истины. Всем плевать на теории, формулировки, преданность.

Никому нет дела, Эрвин.

Именно это шепчет на ухо голос, от которого дрожь прошибает всю внутренность и наружность. Тем временем Леви, словно ребенок, продолжает при помощи губ втягивать чувствительную кожу соска. Никому нет дела до правды, которая в конвульсиях бьется внутри. Та правда, которую никому не сделать ложью, как бы ни трепетало из-за этого в агонии правительство. — Леви, сильнее.., — умоляет Эрвин, сжимая Аккермана в своих объятиях еще крепче. Когда соленая влага начинает плотной пеленой застилать глаза и зрение затуманивается, он зажмуривается. Он не хочет видеть. Он ничего не хочет видеть. Он не хочет знать, что все — даже это краткое удовольствие в объятиях проститутки — не что иное, как ложь. Такая же жалкая, как эти проклятые Стены. — Сильнее, — шепчет он, а горло сжимается от боли, ведь приходится сдерживать слезы. Он одинок. По своей собственной вине одинок. Одинок, потому что подвел своего отца и теперь вынужен носить в себе чувства, чуждые остальным людям. Одинок, потому что знает, что его окружает невежество, но никому до этого просто нет дела. Одинок, потому что никогда не сможет изменить этого неумолимого факта. Он отлично знает, какие дела вершило все это время правительство, но об этом по-прежнему нет смысла говорить. Он один на один с правдой. А правда эта — пустота, которая заполняет собой широкую грудь. А впрочем... Нет, совершенно не заполняет. — С... Сильнее! Правда делает дыру, что зияет в сердце, еще больше. Вот и все. — Леви, пожалуйста.., — Эрвин умоляет, всхлипнув, и в ту же секунду ненавидит себя за это. Губы Аккермана по-прежнему прижаты к соску. Он говорит и обдает влажную кожу горячим дыханием, касаясь ее невольно. — Скажи, что тебе нужно, Златовласка. Давай, скажи мне. Чувствуя комок, что встал в горле, Смит подается навстречу, потирается грудью о лицо брюнета, который неустанно покрывает поцелуями прохладную кожу. — Я хочу забыть... — Расслабься, блондинчик, — последний поцелуй теряется в спутавшихся волосках посередине груди, а Леви слегка надавливает на плечи мужчины, без слов прося улечься ровно, — я обо всем позабочусь, а ты просто закрой глаза и сосредоточься на ощущениях. Эрвин повинуется без колебаний. Он закрывает глаза и сжимает в ладони простынь, откинув голову на подушку. Чувства, которые рождают вина и сожаление, слишком тяжелые. Они давят на грудь, угрожая разорвать тело надвое. Вот до какой степении он довел свое страдание и свое одиночество. Теперь он прекрасно знает, что получит лишь короткую вспышку удовлетворения. Никого не волнует, что он не может сказать правду. Теплые, влажные руки касаются члена. Гладят его, проходясь по всей длине сверху вниз и обратно. К прямым и четким движениям вскоре добавляются более мягкие, круговые. Медленно, слишком медленно. И Эрвин, не сдерживаясь, всхлипывает. Прикосновения ощущаются все чаще, становятся более интенсивными, а возбужденный член то и дело вздрагивает от убыстряющихся ласк. Даже от малейших касаний теперь горячо. Дышать становится в разы труднее. С губ снова срывается жалобный всхлип. Пальцы творят волшебство, совершенно Эрвину незнакомое. Ладони, словно связанные магией, вызывают дрожь, которая прокатывается волнами по всему телу, делая каждую его часть ужасно чувствительной. Смит ощущает, как напряжение охватывает мышцы, а в ступнях начинается покалывание, которое поднимается все выше по ногам. Теперь на смену прежним уничижительным звукам приходят стоны. Движения продолжают ускоряться. В воображении они и вовсе сливаются воедино, скрывают одиночество, уничтожают боль. Они прячут правду, которую Эрвин больше не хочет помнить. Правду о том, что кто-то убил отца по его вине. Совершил это, разрушив цепь детских иллюзий. Правду о том, что сам Эрвин превратился в идентичного монстра, стал одним из тех, кого презирал так неистово все эти годы. Это чувство росло в нем с тех пор, как полицейские так просто и обыденно известили о смерти самого близкого человека на всем белом свете. Блондин стонет, теперь смежая это со всхлипами. Потому что краткосрочное удовольствие заполняет пустоту, рождается и растет так быстро, оживляя все внутри. Становится тем, что Эрвину столь нужно. Любовь. Чистая, первозданная любовь. Любовь, которая свалится с неба словно февральский снег. Чья-то любовь. Чье-то сочувствие. Чья-то забота. Но руки останавливаются прежде, чем наслаждение начинает переливаться через край. Всего за мгновение до этого. И Смит хнычет. — Прошу, Леви.., — он шмыгает носом несдержанно, — пожалуйста... Движения пальцев возобновляются. Осторожные, медленно поглаживающие. Туман теперь будто концентрируется в самих зрачках, позволяя Эрвину видеть то, чего он видеть не хочет. Напоминает о сценах, которые он не хочет помнить. Он просто хочет забыть все это, черт возьми. — Леви..! Он лишь хочет, чтобы этот круговорот неведения прекратился. Он лишь хочет любить. Он лишь хочет знать, существует ли в этом мире истина или нет. Что реально? А что — нет? Что подлинно? А что — нет? Кем он сам является? И какими инструментами обладает? «Я — Ничто», — говорит Эрвин сам себе. Ничто! Ничто! И из глаз катятся слезы. Движения снова начинают ускоряться постепенно, согревают вздрагивающий член, побуждают чувствовать больше. Внутри все готово взорваться от этого ощущения. Блондин слышит стоны, слышит всхлипы... Но не видит ничего, кроме тумана. Хотя он и невидим. — Леви, прошу... Вслед за руками все естество поднимается и снова опускается. Перед глазами начинают плыть цветные круги. Все они окрашены в серый. Пелена начинает сгущаться, становится все непроницаемее, а бедра подаются вверх в резком движении. Перед глазами — пустота. Воспоминания начинают стираться, когда... — Нет! — вскрикивает Смит, когда ладонь в который раз дразняще останавливается, отпускает. Леви дышит прямо на головку, которая ужасно раскраснелась, ведет кончиками пальцев по стволу, на котором взбухли пульсирующие вены, — Леви, пожалуйста... — Златовласка... Очередной жалобный звук разрезает тишину. — Пожалуйста! Все начинается снова. Теплые, медленные поглаживания вскоре опять становятся интенсивными, ускоряясь. Каждый сантиметр члена — влажный, до безумия чувствительный. Руки, сотканные этим густым туманом, яростно надрачивают болезненно твердую плоть, горячее дыхание опаляет и вызывает тысячи мурашек, бегущих по коже одновременно. И Эрвин плачет. Выпускает из себя все напряжение, которое грохотало в нем, которое лишь усиливает то покалывание, которое снова родилось в ногах. Жар окутывает плотно тело, он будто хочет поглотить его. Туман превращается в дым и Смит понимает, что сгорает. Слезы текут по щекам. Он плачет вместо того, чтобы наслаждаться, утопать в удовольствии, возноситься к нему. Он словно падает в бездну. Стонет, а тело сковывает судорога. Никогда прежде Эрвин не рыдал так, выпуская наружу годы, и годы, и годы, и годы одиночества, боли, сожалений, вины и прочей мерзости. Вина. За то, что Эрвина всегда было недостаточно. За то, что он никогда не справлялся с поставленной задачей. Особенно за то, что подвел единственного человека, который когда-либо любил его. Почему же он стонет и плачет одновременно? — Леви... Почему этого удовольствия уже недостаточно?! — Леви... Весь мир замирает. Даже часы, вместе с их удушливым тиканьем, останавливаются. Все погружается в сковывающее ожидание, когда Леви, обхватив Смита за голову, тянет его на себя, обнимая безумно крепко. — Я здесь, Златовласка. Ты не одинок. — Леви... — Давай, плачь. Плачь, сколько хочешь. Я буду здесь. И Эрвин разражается в рыданиях. Он плачет. И плачет. И плачет... Руки, теперь лишенные туманной магии, проводят по волосам. Худое, такое маленькое по сравнению с его собственным, тело, укрывает от холода. А Эрвин продолжает плакать. Он плачет до тех пор, пока не начинает болеть голова. Делает это, пока векам не станет тяжело. Выпускает из себя все до момента, пока глаза не теряют свой цвет. — Я чувствую себя так одиноко.., — начинают шептать дрожащие губы. Кажется, прошел уже час. А может целых десять дней. А может пронеслась лишь минута и ни секундой более. — Это — самое человечное чувство, Златовласка. — И что с того? — Ты когда-нибудь слышал историю о двух маленьких рыбках?* — Нет, не слышал... — Жили-были однажды две маленькие рыбки. Они просто существовали, плыли по течению. Но однажды, откуда ни возьмись, к ним приплыла другая рыба. Она спросила их, хорошая ли здесь вода. Маленькие рыбки переглянусь и задались вопросом: «что еще за вода такая?». Только теперь Эрвин открывает глаза. Перед собой, все еще с нечетким из-за слез контуром, он видит Леви — свою любимую проститутку. Леви — единственный инструмент, который прислуживает ему сейчас, в этот момент жизни, когда ничего больше не помогает, когда всего остального просто недостаточно. Глаза Леви — серые. Вечно серые, несмотря на золотистый свет, который свечи и камин распространяют по небольшой комнате. Они выглядят такими же пустыми и бесцветными, как и его собственные. Ладонями Аккерман обхватывает щеки блондина. — Мы все одиноки, — говорит он, смотря на Эрвина так же пристально, как сам Эрвин смотрел на Леви, пока тот получал удовольствие на протяжении этих недель, — были и будем одинокими. У всех нас в груди есть дыра, которую мы ничем не можем заполнить. Люди, достаточно умные, чтобы оставаться в неведении, заполняют эту дыру разным дерьмом. Они цепляются за него, это помогает им двигаться вперед. Те из нас, кто достаточно глуп, чтобы понять, что эту дыру ничто не заполнит, продолжают плыть по течению. Даже не смотря на то, что знают, что вода существует. Смит чувствует, как его глаза расширяются. Он смотрит на такого прекрасного в этот момент Леви. Этот брюнет, освещенный кратким мгновением удовольствия, кажется более реальным, чем его собственные руки, которые по прежнему держат лицо блондина. Притягивая к себе, Аккерман утягивает Эрвина в поцелуй. — Ты знаешь, что вода существует? — спрашивает мужчина в перерыве между поцелуями, которые дарит Леви. — Знаю, — тот отвечает и смотрит на Смита не моргая. Его взгляд сейчас настолько всеобъемлющий и полный, что у Эрвина ненароком начинает кружиться голова. Металлическая серость этих глаз плавится, становится податливой и поглощает целиком. — Я хотел бы забыть об ее существовании, — шепотом произносит блондин, обнимая Аккермана, держась за него и нечто невидимое, что находится внутри него. Он не знает, что это. Он лишь чувствует это. Если бы только он никогда не задавал отцу тот вопрос. Если бы только он никогда не был таким чертовски любопытным. Черт. — Отец бы сейчас был все еще жив.., — голос не поднимается выше шепота, и Эрвин снова чувствует как к горлу подкатывают слезы. Леви всем своим естеством, обнимающий руками и ногами, дающий эти мимолетные приятные секунды, передает Смиту как раз то, что ему нужно. Вещь, которая входит в пакет услуг, именуемых «Удовольствием». Понимание.