Stairway to Heaven

Михаил говорил, что ему повезло избежать участи других весселей и не остаться овощем. Михаил говорил, что ему следует быть благодарным за это, ведь он мог бы не быть столь деликатным. Михаил говорил, что надо смотреть на вещи позитивно: в конце концов, они убили Люцифера и остановили Апокалипсис. Планета лишилась четырех миллиардов людей, конечно, и ад с раем были уничтожены вместе со всеми обитателями, но это не такая уж и страшная потеря, верно? По крайней мере, проблема с перенаселением потеряла актуальность еще на пару тысячелетий, а до заблудших душ кому какое дело? Они все равно мертвы. Выше нос, Дин, говорил Михаил. Он вообще слишком много говорил для архангела, и Дина уже всерьез подташнивало от его общества. От своего собственного, впрочем, тоже. Потому что хоть Михаил и использовал его как сосуд, подчинив тело и волю, Дин прекрасно видел, как убивает брата своим руками. И плевать ему было на то, что Сэм стал весселем Люцифера, с высокой колокольни. Он убил их обоих, выжег дотла, и они растворились в ослепительно-белом холодном свете, разлетевшись на атомы, точно взорвавшаяся звезда. Сэма больше не было рядом. Его вообще нигде больше не было, потому что с уничтожением Небес и Преисподней его искалеченной душе попросту некуда было податься, и Дин не мог с этим смириться, ведь произошедшее нельзя было отменить ни одним сверхъестественным способом. Воскресить Сэма было нельзя. Не с кем больше было заключать сделки, не кому было молиться, не у кого было спросить совета. Дин остался наедине со своей болью в полупустом, продуваемом всеми ветрами переродившемся мире, с которого, как крысы с корабля, сбежали все твари — разбитый, одинокий и никому не нужный. Не на кого больше было охотиться. Некому было звонить. Не на что было надеяться. Оставалось только жить, но жить было незачем. Однако Михаил не давал ему умереть. Не потому, что ему было жалко Дина, и не из желания продлить его мучения, нет. Просто в этом новом мире он был ровно такой же ненужный и потерянный, как Дин, и совершенно по-человечески боялся остаться один. Винчестер же после всего случившегося был ему почти что родней, да и обусловленная спаянными судьбами идеальная совместимость предполагала наличие связи. И пусть Дин ненавидел Михаила всей душой, себя он ненавидел ничуть не меньше, так что гнать архангела было бессмысленно. Михаил был его частью, а от себя не убежишь. К тому же, растеряв после битвы с Люцифером почти все свои силы, Михаил отчаянно нуждался в нем, а Дину, растерявшему всякую волю к жизни, было уже все равно, кто будет жить вместо него. Поэтому большую часть времени Михаил фактически проживал в его теле. И говорил. Ему, наверное, многое хотелось сказать теперь, когда план, к воплощению которого его готовили тысячелетиями, был воплощен. Кто же знал, что все будет совсем не так, как прогнозировалось? Кто знал, что Бог всех их надул? Ах да. Это знали Винчестеры, к которым никто не удосужился прислушаться. Дин думал об этом апатично, не способный уже даже злиться, а Михаил долго и эмоционально оправдывался перед ним, хотя никогда раньше не перед кем не оправдывался и не знал чувств. Слившись с Дином Винчестером, он стал слишком походить на человека, и тот непременно посмеялся бы над этим, если бы мог. Но он не мог. Михаил же сердился, спорил сам с собой и пытался оживить его хоть как-то, потому что Дин, которому повезло не остаться овощем, прикованным к инвалидной коляске и пускающим слюну на свои брюки, был куда мертвее и безвольнее оного. В глубине души Михаил понимал, что они облажались. Но изменить ничего было уже нельзя. Горстка оставшихся в живых обезумевших людей бегала по выжженной смертью Люцифера земле, уверенная в том, что конец света был спровоцирован падением метеорита, а Михаил на пару с пустым Дином Винчестером был единственным, кто знал, что произошло, но совершенно так же, как и они, не понимал, что делать дальше. Отец бросил их всех — теперь уже в этом не было никаких сомнений. И Михаил, в последнее время ставший почти таким же болтливым, как почивший вместе с остальными братишка Гавриил, был в отчаянии. Божественный план оказался пустышкой, Отец — лжецом, а сам Михаил — орудием, неясно зачем исполнившим неясно чью глупую волю. — Мы можем начать все сначала, — говорил он Дину. — Мы можем построить новый мир. Мы…найдем остальных. Мы ведь не можем быть одни во вселенной. Не можем. — Отличная идея. Наладим контакт телепузиками-трансгендерами с планеты Пиздопроебина и построим на нашем пепелище радужный рай для ущемленных тварей из пятнадцатой слева от Альфа-Центавры Черной дыры, — мог бы сострить Дин. Но он молчал — даже не думал ни о чем, и эта тишина угнетала Михаила, заставляя его жалеть о содеянном с каждым днем все больше. Править проебанным миром в одиночестве оказалось не так уж здорово. И одному Отцу было известно, как много он бы отдал, чтобы отмотать назад. Но Отцу было плевать.