Stairway to Heaven

Я жить буду с другой, но только за тебя умру.

Сколь бы тяжелым не было решение разойтись с Бенни, в глубине души Диана чувствует удовлетворение. Оно тлеет под сердцем, согревая сбивчиво стучащую мышцу, коптит ребра, черной пленкой покрывая белые кости. Сэм злится и тянется к мачете при одном упоминании её клыкастого друга, и Диана чувствует, что дело не в том, что они охотники, а тот — нечисть. Сэм хочет снести Бенни голову, хотя тот никому не навредил, и даже не скрывает своего агрессивного настроя. Уравновешенный, тактичный, миролюбивый Сэм превращается в киллера с черно-белой моралью, стоит Бенни появится на горизонте, и это очень плохо, это неправильно, это чертовски злит, заводит и веселит. Сэм ненавидит Лафитта не потому, что тот вампир, а потому, что тот любовник Дианы, и это так очевидно, что почти неприлично, но они оба делают вид, что не понимают этого, потому что уже привыкли отводить глаза. Иррациональная ненависть Сэма — отличное доказательство того, что он может снова и снова влюбляться в других девчонок и пытаться начинать жить нормальной жизнью, но рано или поздно все равно вернется к Диане, потому что они давно уже проросли друг в друга корнями, потому что разучились дышать друг без друга, потому что никогда на самом деле этого не умели. Диана понимает иррациональную ненависть брата, потому что сама беспочвенно ненавидит ту-девчонку-с-которой-Сэмми-прожил-год-вместо-того-чтобы-охотиться-и-вытаскивать-сестру-из-Чистилища-как-её-там. Сэм принадлежит Диане, а Диана принадлежит Сэму. Так было, есть и будет, и даже смерть не может это изменить, ведь, как показала практика, смерть — величина переменная, а они — вполне себе постоянная. Так что Ди почти не жалеет, что ей пришлось вычеркнуть из своей жизни единственного, кто никогда не разочаровывал и не предавал её, кто прикрывал ей спину в Чистилище, кто с ласковой хрипотцой в голосе звал её «малышкой» и гладил по голове, когда было совсем паршиво. Она почти не жалеет, что ей пришлось вычеркнуть из своей жизни Бенджамина Лафитта — лучшего друга и любовника в одном лице, умершего пятьдесят лет назад, вытащившего её из ада для вечно голодных чудовищ в позапрошлом месяце. Почти. Сэм грубо толкает её на кровать и придавливает своим большим тяжелым телом, жадно припав сухими губами к открытой шее и больно сжав запястья. Он смотрит зло и голодно, смотрит обиженно, ощупывает всю широкими ладонями, будто ищет чужие прикосновения сквозь ткань. Ди по-кошачьи довольно щурится, сжимая его бока коленями, выгибается, чтобы прижаться ближе. Стоит потянуться к брату руками, тот снова перехватывает запястья, негласно запрещая, и отводит их в сторону. Но Диана не может не трогать его — ей физически необходимо залезть ладонями под его фланелевую рубашку в красную клетку, необходимо почувствовать твердые мышцы, перекатывающиеся под горячей загорелой кожей, необходимо запустить пальцы в контрастно мягкие каштановые волосы. Сэм недовольно рычит и рваным движением вытаскивает свой ремень из шлевок джинсов. Ди не мешает ему связывать себе руки — она не против играть по его правилам, когда он настроен столь решительно. Видит Бог, она любит, когда Сэм ревнует. Все «неправильно» и «противоестественно» в такие моменты отлетают в сторону вместе с мыслями об одноразовых шлюхах и «нормальной» жизни, будто пустые гильзы. Она — только его, он — только её, и разговаривать тут больше не о чем. Брат стаскивает её джинсы и, отбросив их в сторону, крепко сжимает бедра ладонями, утыкаясь носом в промежность, касаясь горячими губами влажного пятна на трусиках и жадно вдыхая дурманяще пряный запах её смазки. Диана стонет, прикрыв глаза — осознание того, что Сэм снова с ней, над ней, почти в ней кружит голову, болезненно-сладким спазмом сводя низ живота. Он лижет её сквозь тонкую влажную ткань, и под веками искрит, а по телу скользит щекотная дрожь. — Ну же, Сэмми, — просит Диана хрипло. — Не тяни, а? Вставляй уже. Ей хочется ближе — кожа к коже, хочется почувствовать его внутри, горячего и твердого, хочется, сложить наконец паззл и стать целым. Но брат не торопится раздеться, хотя вставший член уже упирается ему в ширинку, наверняка вызывая болезненные ощущения. Он приспускает её влажные трусики и засовывает в Диану пальцы, оглаживая её хлюпающую от смазки нежную розовую изнанку. Сэм смотрит ей в глаза, и Ди закусывает губу, невольно сжимаясь. Когда он смотрит так жаждуще, любопытно и самодовольно одновременно, её невольно бросает в жар, но с языка из чувства противоречия так и просится язвительность, а Ди никогда не умела держать его за зубами. — Со мной вовсе не обязательно так возиться, Сэмми. Я не твоя Амелия, могу обойтись без нежностей, — говорит с деланным пренебрежением, усмехаясь краем рта. Глаза брата предсказуемо темнеют, ноздри раздуваются, и губы сжимаются в жесткую линию. Диана сжимает кулаки, чувствуя, как он разводит пальцы ножницами, растягивая её изнутри. Хочется вцепиться в покрывало или в его волосы, но ремень крепко фиксирует руки над головой, и она не может сделать ни того, ни другого — может только неровно дышать и кусать и без того истерзанные саднящие губы. Когда Сэм засовывает в нее уже четыре пальца с явным намерением рано или поздно засунуть руку по запястье, в голове мелькает мысль извиниться и попросить пощады, но Диана только жалобно то ли скулит, то ли хнычет и сжимает его внутри. — Сэмми… Сэмми, — шепчет она в полубреду, а он вылизывает шрамы на её животе и прикусывает выступающие тазобедренные косточки, продолжая двигать рукой. Она никогда не понимала его страсть трахать её пальцами, но никогда не была и против. Мысль о том, что будь у него возможность, он бы все её органы перещупал, одновременно пугает и будоражит. Сэмми, держащий в окровавленных ладонях её четырехкамерное, вполне тянет на извращенную эротическую фантазию, но Диана никогда не признается себе в этом. Брат трется щекой о её бедро, прикрыв глаза, и Ди понимает, что он больше не злится. — Обещай, что больше не уедешь к нему, — просит он, и Диана могла бы рассмеяться, что немного нечестно ставить такое условие сейчас, когда он натянул её на свою руку, словно перчатку, но ей не до смеха. — Обещай, что не сбежишь в «нормальную жизнь», Сэмми, — требует она серьезно, разглядывая потолок мотельного номера. Брат вытаскивает пальцы и нависает сверху, заглядывая в глаза. Длинные пряди щекотно касаются её лица, а жесткая джинсовая ткань приятно холодит разгоряченную нежную кожу. — Обещаю, — наконец выдыхает ей в губы Сэм, развязывая узел на её затекших руках, и ремень соскальзывает на пол с глухим звяком. — Обещаю, — вторит брату Диана, с наслаждением запуская пальцы в его мягкие волосы. И пусть у таких, как они, не может быть нормальной жизни, дома и уверенности в завтрашнем дне, пока они есть друг у друга, все это не имеет значения. Сэм принадлежит Диане, а Диана принадлежит Сэму, и что бы ни случилось, они всегда будут выбирать друг друга — это аксиома.