Stairway to Heaven

— Тебе следовало отпустить меня, — говорит Дин, и Сэм сжимает челюсти, хмурясь. Дин усмехается краем рта, и в уголках его зеленых глаз собираются лучики морщинок. Пустота смотрит из них с насмешливым любопытством, балансирующим на грани равнодушия. Ему одновременно интересно, как Сэм собирается заставить его пойти с ним, и глубоко наплевать. Перестав быть человеком, Дин разучился беспокоиться в принципе. Чувство тревоги ушло вслед за чувством вины, любви и ненависти. Дину наплевать на все, и пусть порой не чувствовать ничего становится слишком скучно, он ни за что не согласится променять эту ленивую летнюю скуку на ту могильную плиту боли, безнадежности и презрения к себе, из-под которой он выбрался, став демоном. Быть человеком — дерьмово. Быть Дином Винчестером — хуже некуда. Почему же он должен позволить брату снова засунуть его в эту адскую яму чувств и отчаяния? Дин не хочет быть человеком, но Сэма не волнует, чего он хочет, и это на самом деле смешно. Стоило умереть, чтобы младший братишка понял, что тоже не может жить без него. Стоило попросить отпустить, чтобы Сэмми стал им одержим. Одержим демоном — это так анекдотично, что почти пошло, но Сэм не смеется. Ему, в отличие от Дина, не до смеха. Он человек, и ему больно. Больно, потому что равнодушная черноглазая тварь смотрит на него глазами любимого брата, чье окровавленное, холодеющее, мертвое тело он тащил на руках до машины, вез до бункера и аккуратно укладывал на кровать в его комнате четыре месяца назад. Все это уже тогда было нездорово и неправильно, но нездоровость и неправильность его действий не имела ровным счетом никакого значения, потому что Дин был мертв, и Сэм совершенно точно не был готов мириться с этим. Что мертвый брат исчезнет, оставив записку с просьбой отпустить, а Кроули не явится на зов, Сэм не ожидал. Не ожидал он и того, что Дин станет демоном и будет развлекаться с королем ада, которого они вдвоем собирались прикончить при первой подвернувшейся возможности. Сейчас Сэм стоит напротив брата в пустом баре, и Дин видит страдание в серых глазах. Его эмоциональная надломленность ощущается приятно, как легкое щекотное покалывание. Насколько хорошо будет, если сделать больнее? Дин щурится, окидывая брата оценивающим взглядом. Убивать его нет необходимости, поэтому он не спешит сворачивать ему шею, хотя приглушенная жажда рвать на части все, что дышит и кровоточит, порыкивает предвкушающе где-то на фоне. На осунувшемся лице Сэма отпечаталась усталость пополам с решительностью. Он стал жестче за эти месяцы, и если раньше Дин бы переживал из-за того, как легко его братишка может стать беспринципным чудовищем, для которого цель оправдывает средства, то сейчас он почти гордится им. Преимущественно ему, конечно, плевать. Дин собирается уйти, оставив брата мучительно вариться в собственном соку, приправленном одиночеством и неудовлетворенностью, однако Сэмми его обыгрывает, в очередной раз доказывая, что сколь бы жалкими не были люди, опасность человеческого фактора нельзя недооценивать. Люди — хаос, и их слабости в любой момент могут обернуться преимуществами, потому что их поступки напрямую зависят от эмоций, а эмоции не поддаются ни логике, ни контролю. Дин недооценил человеческий фактор и оказался в подвале бункера, прикованный к стоящему в центре пентаграммы стулу, наедине с Сэмом, желающим во что бы то ни стало вылечить его. Дин ощущает нечто отдаленно напоминающее беспокойство. Сэм обкалывает его освещенной человеческой кровью, вытравливая демоническую сущность, и это настолько больно, что уже не смешно. Дин рычит и рвется из пут. Он помнит, что быть человеком больнее, и не собирается становится им снова, но брат уперт, как баран, и безжалостен, как демон. Это иронично и играет против Дина — ровно до тех пор, пока ему всерьез не становится хуже. Человеческая кровь убивает его, и это трудно не заметить. Когда он начинает отхаркивать легкие на разрисованный оккультными символами пол, Сэм впервые замирает со шприцом в руке, охваченный сомнением. Если бы Дин был в состоянии, он бы торжествовал, но пущенная по венам концентрированная человечность отрезвляет его достаточно, чтобы он почувствовал страх. Дин не хочет умирать — не теперь, когда душевные муки наконец исчезли, позволив свободно дышать и жить так, как нравится, ни за что больше не отвечая. Дин не хочет умирать, и потому сглатывает гордость, переходя от угроз к мольбам. Эта стратегия оказывается правильной, и Сэмми поддается. Прекращает экзекуцию и оставляет брата в подвале одного — им обоим нужен перерыв на обдумывание. Дин внутренне ликует, чувствуя, как трещит по швам уверенность Сэма в правильности его действий. В конце концов, он хочет вернуть брата, а не убить его — это играет Дину на руку. Так ему кажется до тех пор, пока Сэм не возвращается обратно и решительным шагом не пересекает круг пентаграммы, подходя вплотную. — Твоя взяла, — говорит он, доставая нож. — Больше никакой человеческой крови. Но ты никуда отсюда не уйдешь. И прежде, чем Дин успевает отпустить едкий комментарий, брат перерезает ему горло, за волосы оттягивает его голову назад и припадает ртом к уже начавшему затягиваться порезу. Дин хрипит, пока Сэм пьет его кровь жадными глотками, и чем больше теплой багряной жидкости вливается в его глотку, тем сильнее он входит во вкус. К тому моменту, как Сэм отстраняется, его глаза уже залиты чернотой. Кровь течет по его подбородку, и Дин находит это зрелище волнующим. Но мысленно поздравить себя с победой он не успевает — Сэм поднимает раскрытую ладонь, и тело сковывает болью, словно Дин оказывается зажат сжимающимися стенами, медленно и неотвратимо ломающими его как пучок сухих веток. — Думаю, ты уже понял, что я не могу тебя отпустить, — усмехается Сэм. — И раз сам ты остаться не хочешь, придется держать тебя на коротком поводке. Пока не привыкнешь. Он опускает ладонь, и Дин жадно ловит ртом воздух, почти не соображая от резко нахлынувшего облегчения. Боже, как же хорошо, когда не больно! Видит дьявол, не стоило ему недооценивать Сэмми.