Во имя любви

      Утренние солнечные лучи едва ли успели озарить покои принца в неволе томящегося, как вошел к нему зверь лютый, долго на спящего пленника глядя, рассматривая, будто предмет диковинный, и все размышляя, как же совладать ему с теми чувствами, что вспыхнули пожарищем ярким и никак затушить их не удавалось. Феанаро никогда не считал отпрыска отца родного за родича, относясь к нему равнодушно и холодно, но чудовище, что под чарами Мелькора пало, не могло соблазну противиться, ибо тянуло его непомерно к эльде младому, которого он уже более не желал выпускать из владений своих по причине страсти к нему питаемой. Вот уже седьмицу как жил Нолофинвэ затворником в этих стенах и никуда без ведома хозяина ступать не смел, лишь по воле его из покоев удаляясь, дабы коня проведать аль просто по владениям чужим побродить, будучи под наблюдением зверя неустанно, даже в комнате своей. Следило чудовище за принцем, зорко наблюдая за каждым движением его, и все больше манило его поближе к нему оказаться, ибо близка уж была луна полная, не было сил противиться зову дикому. Печаль точила второго сына Финвэ, как червь листву поздней осенью, а доколе не ведал он тайных помыслов зверя лютого, еще пуще беспокоился об участи своей, полагая, что лишь трагичная судьба ему уготовлена — пасть позорно от когтей смертоносных да клыков острых.       И вот приходит вновь рано поутру к нему в покои чудовище, наблюдает за ним, странное упоение ощущая при виде витязя гордого во власти своей, коего себе подчинить хотелось; однако характером нолдо пошел в отца своего и дух его был не сокрушим, а воля крепче стали. Печаль грызла сердце, но не сломила его, а потому, когда очи он открывает и видит перед собой морду звериную, вместо страха падает на лицо маска холодности и отчуждения, а взгляд становится острым, будто вовсе чужим. — И долго же ты в темнице моей караул несешь, покуда не бодрствую я? Злится чудовище, но желание наказать за слова резкие в себе затушить приходится, ведь иначе не проникнется чувствами к нему Нолофинвэ и вовеки вечные ходить ему в обличие зверином. — Колкости свои при себе оставь, ибо терпением я никогда не отличался. Слышал я как по вечеру ты сокрушался о досуге своем унылом. — Ты подслушивал речи мои? — Принимая во внимание, что ты вел их с конем, то стыда о том я не испытываю. — Усмехается чудовище, клыкастой пастью сверкнув, и велит за собой следовать. — Есть у меня развлечение, что придется тебе по вкусу.       Идут они по коридору длинному, а что сказать друг другу не знают. Опасливо косится в сторону зверя Нолофинвэ, дивясь настрою его изменившемуся, но лихо решает не будить расспросами и молча следует за ним, покуда не приводит чудовище пленника в библиотеку размеров невиданных, где книги стеллажи высокие занимали аж до потолков сводчатых. — Мириэль Териндэ особливее всего выделяла залу эту. — Говорит хозяин замка, взглядом печали полным пространство окинув. — И книги сие ею собирались для досуга семьи целой. Отныне можешь ты здесь размышлениям предаваться и досуг проводить, однако в комнату ту, что за лестницей спрятана, не вздумай заходить.       Прослеживает Нолофинвэ за жестом звериным и видит, что воистину скрыта дверь под ступенями, и вспыхивает огонь любопытства в глазах принца, который он скрыть силится от пронзительного взора чудовища.       Несколько дней проводит нолдо среди книг и манускриптов, много интересного открывает для себя, и все больше времени проводит с ним хозяин замка, беседы умные ведет и смотрит долго, внимательно. Рассказывает ему о чем-то Нолофинвэ, улыбается, как некогда в былые времена, тепло и искренне, да не замечает, как любуется улыбкой его зверь лютый, все больше свободы узнику давая и привыкая к присутствию его во владениях своих. Однако не может эльда побороть соблазн заглянуть туда, куда запрещено было ему даже нос совать, и решается наконец он лишь раз запрет нарушить, желанию своему уступив. Он принц наследный, право имеет! Да и не смел никто прежде запрещать что-либо сыну Финвэ, а потому не внемлет он голосу разума, ступает в комнату под лестницей, аккуратно дверь за собой притворив. И что же он видит? На большой подушке из черного бархата лежали три камня работы чудесной, светом ярким все пространство озаряя, и кажется, будто сама жизнь течет в каждой грани драгоценной, заставляя повиноваться их воле.       Подходит Нолофинвэ совсем близко к камням, но коснуться их пальцами не смеет, лишь любуется, задумавшись, кто же мог в стенах глухих сотворить такое, не чудовище же лапами своими, но тут слышится рык опасный за спиной у принца, и резко поворачивается он к выходу, сразу же столкнувшись с налитыми кровью глазами. — Как посмел ты нарушить мой приказ? — Взревел зверь, когтями острыми по двери распахнутой полоснув. — Я запретил тебе даже ступать сюда, а ты к тому же узрел творение рук моих!       Нолофинвэ ничего не отвечает, лишь напрягается всем телом, прекрасно понимая, что настал тот момент, когда схватки со зверем не избежать. Он видит рядом молот, коим кузнецы творения свои создают, и хватает его он для защиты собственной, в боевую позицию встав, дабы удар держать. — Вот как? — Лишь кривится в ответ зверь. — Смерти моей желаешь? Да я одним ударом жизни тебя лишить могу, глупец! — Уж лучше в бою пасть, чем рабом, что права не имеет. Взгляд принца гордый, страха нет в очах его ясных, а тело крепкое к поединку готово было, даже если удача не встала бы на его сторону. Уважает смелость чудовище, но неповиновение за предательство считать привык, однако коли раньше убил бы уж давно наглеца такого, то сейчас лишь скалится угрожающе, острые клыки демонстрируя. — Убирайся прочь, отродье Индис, пока я не переменил своего решения и не перегрыз тебе глотку, как ты того заслуживаешь!       Бежит сын Финвэ по коридору, в конюшню направляясь, седлает скакуна своего и гонит того прочь из замка, покуда расступились перед ним заросли колючие, неохотно, но пропуская. Не долго ехал принц гордый, ибо рыскали в тех краях волки, и голодны они были, оттого злы. Рванула стая за скакуном резвым, у ног его клацают, на седока норовят наброситься; встает конь на дыбы, всадника сбросив, и громкое ржание его, страхом наполненное, болью врезается в сердце Нолофинвэ. Берет он в руки палку, что взглядом рядом заприметил, принимается от любимца волков отгонять, да тщетно все то — окружают оголодавшие звери обоих, в ловушку загнав. И вдруг, будто из ниоткуда, прыгает на одного из охотников, что уж на лапах полусогнутых к нолдо совсем близко подкрался, существо еще более крупное, нежели волк, с ревом отчаянным ринувшись на защиту принца. Отшвыривает он одно, следом другое животное, сам медведя дикого в пылу сражения напоминая, но неравны силы были, а потому едва ли сумел бы тот, кто хозяином замка оказался, победу одержать, коли не пришел бы ему на помощь Нолофинвэ, палкой орудуя как мечом верным.       Падает чудовище на землю, израненное, изможденное, и подходит к нему принц, в поклоне благодарном голову склонив, уж более без страха и ненависти в глаза чужие глядя. — Спас ты меня, за что благодарным буду доколе я жив. Но почему ты так поступил? — Считай то прощальным подарком гостеприимного хозяина. — Скалит зубы будто бы в улыбке чудовище, пытаясь подняться на лапы. — О прощании еще рано говорить, — тихо шепчет Нолофинвэ, раны от когтей и клыков на теле чужом рассматривая. — Позволь помочь тебе, а уж опосля я более беспокоить тебя не стану.       Соглашается чудовище, позволив принцу руку помощи протянуть, гордость смиряет. Сильным был второй сын Финвэ, крепки руки его; ведет он зверя, закинув лапу его себе на плечо, а конь, невредимым из схватки выйдя, следом гарцует, в замок будто в дом родной возвращаясь.