Во имя любви

      Раны на теле чудовища серьезные были, однако все же неопасные, ибо по большей степени на плечи да спину приходились, на загривке, шерстью густой покрытом, лишь едва проступая кровавыми пятнами от царапин когтей чужих неглубоких; и лечил Нолофинвэ раны эти как мог, куда больше в ратном деле смысля, нежели в знахарском. Промыл он их водой чистой, смазал мазью, что с собой в путь взял, в сумку седельную спрятав, перевязал тканью, на лоскуты порванной, и порешил, что на том долг уплаченным считаться мог. Но смотрит он на чудовище лютое и не смеет шага ступить к воротам — потух взгляд очей чужих, сгорбилась спина могучая, а на морде звериной воистину печаль показалась, хотя ни словом не задерживал хозяин замка узника своего, а потом и вовсе отвернулся от него, будто зреть более вовек не желал. — Свободен ты, чего же ждешь? — Ночь на дворе, а пусть предстоит не близкий. Остаться до утра я бы желал, коль позволишь ты.       Чудовище смотрит исподлобья недоверчиво и даже зло, но дает добро на просьбу такую, все еще не глядя на пленника своего. Когда же удаляется Нолофинвэ, долго смотрит зверь ему вслед, спину широкую взглядом прожигая, пока наконец не скрывается принц в коридоре длинном, оставив после себя лишь ощущение еще большей потерянности и страха.       Просыпается Нолофинвэ посреди ночи внезапно, будто каким чутьем разбуженный, и светит ему в глаза луна полная, лучами своими тело крепкое лаская. Выходит нолдо на балкон, ночному светилу лик подставляя, и видит, как на ступенях, что во двор вели, фигура мохнатая сидит, лапами себя обхватив да острыми когтями в плечи собственные вцепившись. Вновь потекла кровь из ран свежих, но зверь будто упивался болью, порыкивая злобно и зубами клацая в воздухе.       Чувствует взгляд на себе чужой чудовище и тотчас поднимается на лапы задние, взглядом диким в принца вцепившись. Не успевает эльда и шагу назад ступить, как валит его на пол фигура исполинская, всем телом к мрамору прижимая и уткнувшись носом в шею мужскую. — Что ты делаешь? — Вопрошает Нолофинвэ, когда принялся зверь кожу его обнюхивать, вдыхая глубоко, будто запахом упиваясь, на что еще теснее прижалось чудовище к нему, бедрами вперед поддаваясь, и чувствует сын Финвэ возбуждение чужое, тотчас в краску щеки собственные вогнавшее. — Ты безумен! — Зачем ты искушаешь меня? — Шепчет зверь, порыкивая в ухо пленника своего, языком лизнув кожу соленую от ключицы самой до подбородка волевого. — Зачем вернулся? Быть может, жаждешь ты того же, чего и я? — Быть того не может… — Не веря услышанному бормочет Нолофинвэ, дергаясь от прикосновений горячих, что уже по телу блуждали, по груди скользя да все ниже, на пах опустившись. — Феанаро! — Не произноси его имени в ночь эту! Не его должно жаждать сердце твое, а меня! — Он брат мой, как смеешь ты… — Нет меж вами уз кровных, — с рыком гортанным говорит чудовище, по губам нолдо языком мазнув, — от иной матери ты рожден. Луна ведет меня, и в эту ночь ты моя добыча!       Не ожидал зверь удара резкого в грудь свою мощную, недооценил силы второго отпрыска Финвэ. Бьет принц лбом в морду ощерившуюся, ногами отталкивает, а сам резко поднимается и мчится к зеркалу, что в покоях висело, разбив его на сотни осколков. Когда же чудовище подлетает к нему, то видит осколок острый в кулаке чужом сжатом, и направлено было оружие это в горло гордеца своенравного. — Только посмей, и клянусь матерью моей, что перережу себе глотку, но позора такого снести не смогу! Хочешь смерти моей?       Дышит тяжело чудовище, взгляд его беспокойный, дикий, безумный, и кажется уже Нолофинвэ, что сейчас он бросится на него, однако вместо ярости такой, иному чувству зверь волю дает и отступает, вновь на балконе скрывшись, а потом и вовсе во двор выпрыгнув.       Не спит ночь эту сын Финвэ, а на утро не видит нигде хозяина замка, лишь замечает, что конь его сыт и напоен, а в покоях вновь поднос с яствами стоит, посреди которого лежит одинокая красная роза, будто то есть извинение за обиду нанесенную.       Берет нолдо в руки цветок и в сад выходит, удивляясь тому, откуда в запустении таком могла роза взяться. Изумляется Нолофинвэ, диву дается, когда видит, как куст один зацвел вдруг пышным цветом, а на кусте том сидит птичка малая, песню красивую заведя под лучи солнца первые. — Не уезжай, спаситель, ты брата верный избавитель. Лишь ты способен чары снять и зло из замка прочь прогнать.       Забывает как дышать Нолофинвэ, когда заканчивает птичка трель свою, глядя на принца пристально и зорко, а потом улетает, оставив после себя в душе эльда настоящую тревожную смуту. Порочным было желание зверя, но был под шкурой его брат родной. Так неужели такие чувства питал к нему родич некогда его презиравший, и неужели такую цену придется заплатить за спасение чужое? — Ох, не знал ты первенца любимого, отец! Ох, не ведал, что в мыслях его. — Цедит через зубы Нолофинвэ, так крепко сжав розу в ладони, что впились шипы острые в кожу, до крови поранив. — Любой ценой жаждал ты спасти его. А платить эту цену, вестимо, мне придется.       Идет принц уверенно в залы замка, проверяя везде, где зверь скрываться мог, и находит его наконец в комнате той, что в библиотеке спрятана была, где лежало чудовище в углу самом, даже одеяла не бросив под шкуру свою. Плиты мраморные холодные были, а повязки с ранений недавних уже сползти успели, и вновь кровью покрыт был хозяин замка, не зашевелившись даже тогда, когда постучал Нолофинвэ в дверь три раза, к себе внимания привлекая. — Оставь меня и уезжай. — Что значит роза эта? Извинение? Подарок? — Память. — О прошлой ночи? — Обо мне. Желчью пропитаны слова сына Финвэ, когда к зверю он обращался, а тот поник, будто с жизнью распрощаться хотел, и не был уж похож на того, кто ночью поступок ужасный совершить хотел. — Не понять тебе мук моих, да и сам объяснить я их не в силах. Лишь знаю, что жажду тебя в зверином обличье этом, и не в силах чувств своих к тебе изменить. — Феанаро тоже это скрывал? — Возможно. Но не помню я уже Феанаро. Лишь Мелькора проклятье висит надо мной, а может это все козни его искаженные, дабы совершил я то, после чего не будет мне места в доме родном.       Выдыхает устало Нолофинвэ, подходит к столу, где камни работы чудесной сверкали, и решает спросить наконец, чья же работа эта столь искусная. — Феанаро творил их, не я. — Они идеально вошли бы в корону. — Шепчет завороженно принц, взора с драгоценности не отводя. — Ярче звезд мерцают самоцветы. Воистину, великий мастер был первенец моего отца.       Последние слова будто бы с горечью произнеся, чужое мастерство выше своего признавая, отходит наконец он от стола да к выходу направляется, стараясь от зверя подальше держаться, все еще о ночи былой памятуя. — Могу я другом тебе стать, но не любимым. Коли пустишь ты меня в сердце свое как брата, тогда останусь я здесь. За тобой выбор. — Останься до месяца конца. А потом к отцу поедешь и скажешь, что не снять проклятия с того, кто сам себя проклял.       Соглашается Нолофинвэ, некой жалостью к зверю проникнувшись, и удаляется в покои свои, твердо решив для себя слово данное отцу исполнить и родичу постараться помочь, даже не понимая, отчего не хватает в нем сил покинуть то место, что стало для него добровольной темницей.