Во имя любви

      Прогулка по саду заброшенному должна была доставить удовольствие молодому принцу, ибо большим желанием чудовища было сделать приятное своему гостю да расположить к себе, а потому он не просто дарует Нолофинвэ всяческую свободу передвижения по замку, но и старается сопровождать в прогулках. Беседы разные велись, в том числе и с науками связанные, оружейным делом да управлением государством, и не укрывается от зверя ум да смекалка витязя гордого, с немалой долей хитринки. — Не думал я, что второй отпрыск Финвэ столь эрудирован да прозорлив. — Говорит чудовище, на нолдо глядя. — Лишь Феанаро прежде слыл ученым в семействе славном. — Брат никогда не позволил бы кому-то затмить себя. — Отвечает ему Нолофинвэ, криво улыбнувшись. — Хотя никто и не претендовал на заслуги его.       Не отвечает хозяин замка, лишь взгляды косые бросает на гостя, подмечая не только умственные способности принца, но и не менее прочего статью его да ликом любуясь, которые, быть может, не были столь интересны Феанаро, а вот зверю лютому казались самым двиным, что было в землях тех.       Идут они по саду да к кусту с розами подходят. Не удерживается Нолофинвэ, вопрошает: — Отчего запустел сад? Неужто не было никого, кто решил бы продолжить дело усопшей королевы?       Долго не отвечает чудовище, розы любовно да аккуратно поглаживая лапой когтистой, а когда все же отвечает, то устало голос его звучит, тоской полный. — Не желал король чтить памятью то, что прежней супруге принадлежало. Умерла она, умер и сад. Любила она его, сына часто сюда водила. Этот куст вместе они сажали, в нем ее любовь к нему поныне жива.       Дергается от неожиданности зверь, когда ложится ему на плечо ладонь мужская, слегка сжимая в жесте дружеском, а глаза ясные, что неотрывно в самое сердце смотрели, сверкали ярче звезд в небе ночном. — Матушка моя хотела садом заняться, да отец запретил, по наказу ли Феанаро или собственной воле, и ноги ее не ступало по саду этому. Хотя уважала она предшественницу свою и никогда словом дурным о ней не обмолвилась…       В молчании странном продолжили они путь по саду, и каждый о своем думал. В мыслях своих пребывая вернулись они в замок, обсуловившись за трапезой вечерней встретиться. Проговорили они за столом до ночи поздней, пока сон глубокий обоих не сморил да не разошлись они по покоям своим, каждый о дне прошедшем помятуя с довольством.       Все больше тепла разливалось в душе Нолофинвэ о хозяине замка, все больше привыкал он к обществу его, и не было более в его сердце страха, ибо стал относиться он к зверю как к другу хорошему. Однако не укрывались от принца взгляды чудовища и горели огнем на коже его прикосновения чужие, будто бы случайные, но не мог он ответить чувством схожим, не в силах себе представить соитие с существом на животное похожим. Но трепетное отношение зверя к нему да общество приятное располагали к себе больше, чем можно было представить, и рвалось сердце нолдо к нему, ведь знал он, что братом ему чудовище приходится, и радость от единения такого переполняла дух.       Вспоминает Нолофинвэ, как ранее смотрел он на Феанаро гордого, и видит витязь образ перед собой как живой: очей взгляд прямой, губы чувственные да плеч ширина. Никогда не были близки они как родственники, а потому не трудно было восхититься красавцем таким, коего портил лишь характер дурной. Некие черты и в чудовище прослеживались, и чем больше привыкал сын Финвэ к его обществу, тем чаще видел он черты эти в лике зверином, все меньше протестуя касаний чужих да краснея от взглядов долгих. — Румянец горит на щеках твоих, Ноло. — Говорит хозяин замка, тыльной стороной ладони лица чужого касаясь. — Греет то сердце мое, но не обманываю ли я себя? — Не будем загадывать. — Уклончиво отвечает принц. — А что до румянца, так я воспитан был в семье благородной и у нас глазеть в открытую на кого-то считается дурным тоном. — Как же не глазеть на красоту такую? — Ухмыляется чудовище, вплотную приблизившись. — Как глуп был тот, кто ранее отрицал эти чувства в себе… — О ком ты?       Нахмуривается Нолофинвэ, но зверь не отвечает ему, отступает и медленно выходит из библиотеки, бросив напоследок: — Вечером хотел бы я вновь тебя за ужином видеть. Выбирай наряд любой из гардеробной да приходи в залу главную. Сюрприз будет ждать тебя.       На удивление принца воистину в покоях его нашлось множество вещей красоты необычной, серебром да златом расшитые, но лишь один приглянулся ему — ярко-синий, на котором, будто звезды, горели драгоценные камни. Выходит Нолофинвэ в зал да обмирает: музыка изысканная, словно из ниоткуда льющаяся, слух ласкала, нежный свет от канделябров создавал волшебную атмосферу, сливаясь с лучами от луны, скромно подглядывающей за творимым действом через приоткрытые двери, ведущие на балкон, а грязь да пыль, что прежде царили кругом, точно по взмаху волшебной палочки исчезли, хотя не было в замке не единой души, которая могла бы то убрать.       В центре зала стояло чудовище, спиной к Нолофинвэ и лицом обращенное к луне, и красив был наряд его кроваво-красный, золотом обшитый, подчеркивающий некую стать и гордую осанку зверя, которая могла быть лишь у особи королевской крови. Когда повернулся он, то посмотрели на второго сына Финвэ глаза Феанаро, пронзительные и столь знакомые, но не было в них прежней надменности и холодности — лишь нежная теплота да страсть горела огнем пылающим. Нолофинвэ красив был, высок и силен, а черные волосы его, собранные в низкий хвост голубой лентой, придавали ему благородный облик высокородного эльда, который всегда видел Феанаро в полубрате своем, однако лишь зверь лютый признал то, что считалось некогда глупостью да помутнением разума. — Прекраснее света лунного ты в эту ночь. — Говорит чудовище, поклонившись. — Хочу дар тебе поднести, который, надеюсь, оценишь ты по достоинству, ведь то творение рук великого мастера.       Не без самодовольства было сказано то, но нолдо внимания не обратил, уже привыкнув к подобным чертам характера владельца замка, что столь напоминали ему характер самого Феанаро, в котором, тем не менее, осталось меньше язвительности.       Берет в руки шкатулку Нолофинвэ, и глаза его расширяются от удивления. Лежало на дне ее ожерелье дивной работы, в котором красовались, точно три слезы самой природы, камни великолепной работы, запримеченные потомком Финвэ еще в тот раз, как он попал в тайную комнату под библиотечной лестницей. — Не могу я принять дар столь великий! — Прими и не оскорбляй меня. — Твердо стоит на своем чудовище. — Тем более, что Феанаро хотел бы видеть их на тебе.       Заглядывает принц в глаза зверю и видит в них чувств гамму необъятную и, не желая обидеть того, кто другом с недавних пор стал, соглашается он, не без удовольствия прикасаясь перстами к гладкой поверхности камней. — Работа поражающей точности и красоты. Воистину творил великий мастер.       Ухмыляется чудовище, на нолдо с восхищением глядя, и говорит с ноткой бахвальства: — И не такое приходилось творить тому мастеру, однако лестно, что сумел ты оценить его великий талант.       Смеется Нолофинвэ и кажется ему, что близок он совсем к снятию заклятия ужасного, особенно теперь, когда хотелось заключить зверя в объятия крепкие, а страх более не поселялся в его сердце при общении с ним. — Станцуешь ли ты со мной в эту ночь? — Низким грудным голосом спрашивает хозяин замка, заглядывая в чужие глаза. Было во взгляде том столько чувств невыраженных, столько напора и страсти, что согласие означало бы лишь одно — согласие принять его ухаживания и чувства, однако не смеет в момент такой отказать ему сын Финвэ, не желая вечер портить, а вместе с тем и отношения с чудовищем.       Кружатся они по залу легко и непринужденно, и вдруг наклоняется зверь к уху принца, тихо прошептав: — Закрой глаза, Ноло.       С недоверием косится на него тот, однако повинуется, но видит не темноту ожидаемую, а образ брата своего потерянного, будто с ним в момент этот танцевал Нолофинвэ, и родича руки обнимали крепкий стан его. Улыбается Феанаро, чувственные губы изогнув, сверкает белизной зубов своих; красив первенец Финвэ — глаз не оторвать, с густыми черными волосами, пронзительными глазами в обрамлении угольно-черных ресниц, и с широким разворотом плеч, который подчеркивал камзол цвета свежей крови. Вторит ему храбрый нолдо, также улыбкой отвечает, понимая отчетливо, что будь сейчас его брат воистину перед ним, то поцеловал бы его Нолофинвэ первым, к сладкому яду его уст приникнув. — Как это возможно? — Камни, Ноло. — Шепчет Феанаро, приблизив свое лицо к чужому. — В них заключена великая сила.       Касается первенец Финвэ губ брата невесомо, аккуратно, ведь на самом деле острые клыки, коих лишь временно не видел принц, представляли собой опасность для партнера, и не ожидает он, когда витязь второй отвечать ему решается, за ворот камзола схватив да теснее к его телу прижавшись. — Это тоже сила камней или я схожу с ума? — Мы оба сходим с ума, Ноло. — Заключая нолдо в объятия говорит Феанаро. — И я рад этому безумству.